Рим Ахмедов Загадочный недуг
1
Операцию предстояло выполнить обширную: надо было заменить пораженные злокачественной опухолью легкие и удалить метастазы, поставить на место изношенного сердца другое, искусственное. Подобную операцию, конечно, мог бы с успехом сделать любой квалифицированный хирург, однако профессор Эльгин нервничал. Он излишне суетился, ворчал, придираясь к операторам анатомического экрана, которые, как ему показалось, что-то напутали с датчиками. Но датчики были установлены правильно, и трансплантанты подготовлены, и все же Эльгин медлил с началом операции.
Волнение профессора передалось ассистентам, которые, казалось, дышать перестали, глядя на неподвижное тело пациента. Было отчего волноваться светилам медицинской науки, собравшимся здесь, в хирургическом центре столицы. На операционном столе лежал не обычный больной, с какими они привыкли иметь дело, а человек из другой эпохи, доставленный сюда, можно сказать, из исторического прошлого.
Эльгин и его коллеги держали сейчас в своих руках кончик нити из клубка, медленно разматывавшегося на протяжении многих столетий. Начало было положено голландским натуралистом Антони Левенгуком, который обнаружил явление анабиоза у низших существ. Выдающийся русский ученый Порфирий Иванович Бахметьев первым сумел вызвать искусственный анабиоз у млекопитающих. Это он сравнил живой организм с часами. Придержать у них маятник — они остановятся, но не умрут. Стоит снова толкнуть маятник, и часы пойдут, заживут прежней жизнью.
Сколько ученых билось над тем, чтобы вырвать человеческую жизнь из потока времени! Не так-то просто было остановить маятник живого существования и заставить его вновь двигаться. Теплокровный организм, в отличие от часов, приводится в движение не штампованными шестеренками, а ферментами — белковыми молекулами, от которых зависит скорость течения химических реакций. Необходимо было предельно уменьшить или совсем остановить интенсивность жизненных процессов, не причиняя вреда человеку.
Долгим и трудным был путь от гипотермии и гнпобиоза с их незначительной температурой охлаждения до настоящего анабиоза, но все же люди научились предотвращать удушье тканей и образование льда в клетках. Обычную воду, что содержится в организме, заменили аномальной полимерной водой. Это позволило при переходе ее в стекловидное состояние избежать губительной для клетки стадии кристаллизации. Была достигнута и молниеносная, одномоментная по всей глубине тела атака холодом при сверхнизкой температуре. Появилась возможность «законсервировать» любое живое существо на бесконечно длительный срок.
Не успели утихнуть страсти, вызванные успехами науки в этой области, как были проведены первые опыты с практическим применением анабиоза. Неизлечимо больных людей, обреченных на неминуемую гибель, ввергли с их согласия в анабиоз. В надежде на будущее, когда их излечение станет возможным. Для них выстроили особые здания — анабофорумы, запрограммировали на длительный срок необходимый режим. За годами проходили годы, нарождались новые поколения людей, менялись в мире общественные формации, а здесь, под массивными бетонными сводами, натолкнувшись на ледяные саркофаги, останавливало свой неудержимый бег время.
И вот побеждены такие зловещие болезни, как саркома и рак. Будничными сделались сложные трансплантации органов. Пора пришла, и стало возможным вернуть к жизни застывших в оцепенении обитателей анабофорума. Продуманы были все вероятные неожиданности, предусмотрены всякие мелочи. Эльгин, которому доверили сделать первую операцию, не сомневался в ее благополучном исходе. Уникальный пациент и не почувствует, как в его груди забьется и начнет перекачивать обновленную кровь искусственное сердце с плутониевым источником питания; он сможет дышать без боли, будет есть не бульоны с ложечки, а все, что захочет. Правда, пища для больного должна оставаться привычной, лишь постепенно можно будет приучить его к современной кухне. Кулинары уже позаботились о меню, составив его по старинным рецептам. С Урала особым ракетным рейсом доставили натуральный кумыс. Но как поведет себя больной дальше, после операции? Как уберечь его от резких переломов в психике?
Ответственность была велика, так что можно понять состояние Эльгина, приступающего к решению столь сложной задачи.
Кандидатуру первого пациента профессор подбирал сам. Дотошно изучая документы, он обратил внимание на историю болезни Тимура Камаева, бывшего мастера-умельца с фабрики художественных изделий. Лечившие его врачи отмечали, что, несмотря на тяжелое состояние здоровья и предчувствие близкого конца, Камаев оставался внешне спокойным и лишь высказывал сожаление о незавершенной работе. Он набрасывал на бумаге эскизы задуманных поделок, читал специальную литературу, шутил, что наконец-то имеет возможность без всяких помех пополнить свой теоретический багаж. Короче говоря, держал себя так, словно за порогом больницы его ожидал не конец, а начиналась вторая, лучшая половина жизни.
В сейфе анабофорума хранились образцы работ Камаева. Судя по всему, он был самобытным художником. Тут же лежали значки и медали различных выставок, рабочие инструменты, заготовки из малахита, яшмы, нефрита и других уральских камней. Эльгин видел в том самое ценное: встанет человек и примется после долгого перерыва за любимое дело. А что может быть целительней радости творческого труда?
Операция длилась больше двух часов. Все жизненно важные органы заменены и заряжены микроскопическими капсулами с нейтрализаторами барьера несовместимости. Отдельные клетки злокачественной опухоли, возможно, и были разнесены по телу током лимфы, но тут сработает изотопная противораковая сыворотка.
Профессор отложил в сторону аппарат биологической сварки тканей, с удовлетворением отметив про себя, что на коже пациента не осталось ни малейших следов вскрытия. Сосредоточенные, молчаливые ассистенты следили за показаниями датчиков, контролирующих артериальное давление, пульс, частоту дыхания. Оставалось ждать, когда проснется больной.
На анатомическом экране попеременно вспыхивали разноцветные индикаторы. Их беспорядочная игра отражала борьбу, происходящую в организме человека. Красные и желтые огоньки постепенно померкли, уступая место спокойным зеленым огням.
Кто-то из ассистентов первым нарушил молчание, высказав вслух беспокоивший всех вопрос:
— Любопытно, как он воспримет нас, потомков?
Эльгин пожал в ответ плечами и нахмурился, заметив, с какой иронией улыбнулся доктор Лунин, и друг, и соперник, один из ярых противников только что проведенной операции.
2
Тимуру Камаеву снился тяжелый сон. Будто бы лежит он в постели и не может пошевелиться. Рядом стоят жена и сын Дамир. Смотря на него, улыбаются. Он просит их помочь ему подняться, а они продолжают смотреть и улыбаться. Тимур с ужасом замечает, что улыбка у них застывшая. И глаза неживые, остановившиеся.
— Мария! Машенька! — кричит он во весь голос, но жена не слышит.
У него сжимается сердце в предчувствии непоправимой беды. Напрягая силы, он пытается встать, протягивает руки, но упирается в стеклянную стену, отделяющую его от сына и жены. Он колотит кулаками по стене, слышит звон бьющегося стекла и… просыпается.
На полу блестят осколки упавшего стакана. На тумбочке у изголовья горит настольная лампа. Над койкой склонился незнакомый врач. Тотчас обожгла горькая мысль:
опять в больнице! Теперь наверняка конец. Иначе бы не поместили в отдельную палату…
Тимур давно догадывался о характере своей болезни. И по необычному, очень уж предупредительному отношению медицинского персонала, и по тому, как крепилась и ходила навыказ бодрой жена. Ничего, мол, страшного нет, к осени дело пойдет на поправку. Навещали друзья и чересчур весело утешали: «Ого, ты стал выглядеть лучше!» Велась традиционная игра, которая всегда существует между обреченным больным и окружающими его здоровыми людьми, и заключается эта игра в том, чтобы ни в коем случае не называть вещи своими именами. Один Дамир не умел притворяться. Сын подавленно молчал, избегая смотреть в глаза.
Тимур попытался воспроизвести в памяти, каким же образом он вновь очутился на больничной койке, и не смог. Самое последнее, что припомнилось, — это лицо жены, освещенное вечерним солнцем. Она сидела у окна, глубоко задумавшись, и ее глаза, утратившие в этот момент притворную бодрость, выражали отчаяние и боль. По радио звучала песня: «Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле»… Мария спохватилась, украдкой вытерла слезы и поспешно выключила приемник. Что было потом? Потом какой-то черный, как обморок, провал. Наверное, потерял сознание, а жена, испугавшись, привезла его опять сюда в больницу…
Все это было близко к истине. И песня была. И Мария, очнувшаяся от тяжких дум, повернулась к мужу. Только ее до жути сдавленного крика Тимур не слышал. Он лежал среди кислородных подушек, склянок и прочих атрибутов болеющего человека с восковым лицом.
«Скорая» примчалась в считанные минуты. Дежурный врач, уловив угасающий нитевидный пульс, сделал инъекцию. В больнице Марии предложили такое, чего она меньше всего ожидала и к чему вовсе не была подготовлена.
— Мы можем отсрочить конец на полчаса, самое большее — на час, а в остальном бессильны, — сказал ей доктор. — Но если вы захотите, он будет жить. Нет, не сейчас, а через пятьдесят или сто лет, когда научатся излечивать рак так же легко, как обыкновенную ангину. Мы начинаем пробные эксперименты с анабиозом. Ну как, вы согласны?
Мария была готова на все, лишь бы вырвать мужа из объятий смерти. Ей с сыном, дабы не разлучать семью, было также предложено место в анабофоруме. Дамир отказался — у него невеста, готовилась свадьба. Мария колебалась. А через два дня ее легковой автомобиль, каким-то образом оказавшийся в горах Южного Урала, врезался в скалу и опрокинулся в пропасть. Похоронили Марию неподалеку от места катастрофы, положив на ее могилу найденную при ней отполированную до блеска, но расколотую пополам плитку из черного Лабрадора. Зачем и с какой целью она поехала в горы — для всех оставалось загадкой.
Тимур всего этого не знал. Он продолжал жить тем днем, когда потерял сознание. Поэтому, очнувшись, прежде всего спросил:
— Доктор, когда меня привезли?
— Сегодня.
— Зачем? Я знаю, все равно бесполезно.
— Вам сделана операция.
— Не шутите, доктор. Я все понимаю и хотел бы, чтобы в последний час жена и сын были рядом со мной. Где они? Почему вы не пускаете их ко мне?
— Повторяю, вам сделана операция. Разговаривать и подниматься с постели пока запрещено.
Для Эльгина голос пациента звучал сладчайшей музыкой. Ему стоило большого труда скрыть свое радостное возбуждение, оставаться сухим и лаконичным в этой первой беседе, когда нельзя произнести ни одного лишнего слова. Все должно идти по заранее разработанному плану. И потому, избегая дальнейших вопросов, он нехотя покинул палату.
После ухода доктора Тимур некоторое время лежал неподвижно, задумчиво уставившись в потолок. В голове у него все перепуталось. Он ничего не понимал. Привезли сегодня, успели прооперировать, а между тем не видно полагающихся в таких случаях повязок, нет никаких следов и признаков операции. Может быть, применили какой-нибудь новый метод? Тогда бы он прослышал о нем. Больные всегда первыми узнают о медицинских новинках. Да и сама палата странная. Ни в одной городской больнице не встречал такую. Стены и потолок из какого-то мерцающего изнутри не то камня, не то пластика. Окно во всю стену, за ним ничего не видать, хотя и просачивается в палату неясный сумеречный свет.
Открылась дверь — не распахнулась, а отъехала, будто часть стены отодвинулась, и вошла хорошенькая, круглолицая девушка в сестринском колпачке и белом халате. Она катила перед собой легкий столик на колесиках. В палате вкусно запахло едой. Тимур неожиданно почувствовал, что он чертовски голоден.
На столике стояли блюда с холодными закусками, русским рассольником и башкирским бишбармаком. Горкой лежал крупно нарезанный пшеничный хлеб. В резной деревянной чаше шипел и пенился кумыс. Тимур был поражен. Еще ни в одной больнице он не видывал такое.
— Все это — мне?!
Девушка утвердительно кивнула головой.
— Сестрица, где я нахожусь? Уж не в сказке ли? — пошутил Тимур, все еще не принимая всерьез происходящее.
— Вы в больнице.
— В какой?
— Как в какой? В хирургическом центре.
— Гм, тут больше похоже на ресторан, чем на больницу. Может быть, и водочки подадут?
— Водочки? — растерялась девушка. — А что это такое?
Видя, что она стоит, готовая бежать и выполнить любую его просьбу, Камаев от души посмеялся. Он еще пытался с ней поговорить, но девушка, ставшая вдруг настороженной, отмалчивалась и на его шутки не отвечала.
Камаев с жадностью изголодавшегося человека набросился на еду. Его не смущало даже то, что девушка, стоя в стороне, смотрела на него во все глаза. В ее взгляде сквозило столько любопытства и удивления, будто перед ней был не человек, а чудом оживший мамонт.
Тимур запил бишбармак кумысом, в блаженстве откинулся на подушку. От обильной еды он сразу отяжелел, хмельной кумыс слегка ударил в голову. Задавать вопросы расхотелось. От медсестры, как и от того доктора, толком ничего не добьешься. В конце концов, с какой стати волноваться? Придет навестить Мария, сама все и расскажет.
Девушка молча составила посуду и покатила столик к выходу. Она нажала на какую-то кнопку, часть стены отъехала и тотчас с мягким шорохом сомкнулась за ней. «Смешная какая, — подумал Камаев. — Слова не скажет, дичится. Наверное, недавно из деревни».
После обеда Тимур задремал. Сытость убаюкала его. Сквозь дрему он слышал льющийся из репродуктора знакомый, порядком наскучивший голос Эдиты Пьехи:
«Да-ай-те до детства плацкартный билет…» Не открывая глаз, Тимур протянул руку и выключил радио. Но заснуть мешали назойливые мысли. Все-таки что произошло? Какое свершилось чудо? Где Мария смогла отыскать такую больницу, для которой не существует неумолимого, не подлежащего обжалованию смертного приговора судьбы?
Камаеву припомнилось сухощавое лицо доктора. Это было лицо мудрого старца, но без какого-либо намека на морщины и седину, с гладкой изнеженной кожей, здоровым румянцем на щеках. Нет сомнения, он очень стар, только возраст, заключенный во внешнюю оболочку молодости, не сразу бросается в глаза. А его слова об операции? Она, конечно, была сделана, причем с таким искусством, какое недоступно ни одному хирургу в мире.
Смутные подозрения шевельнулись в голове Тимура Камаева. Нарастала тревога. Промелькнула дикая, чуть ли не суеверная мысль: а на Земле ли он находится, на своей ли планете?
Тимур вскочил с конки, ступил на теплый, словно подогретый изнутри пол. Голова кружилась, но не от слабости, а от волнения. Еще вчера не имевший сил пройти два шага самостоятельно, он ощущал в теле необычайную легкость и энергию. Ее хватило бы на пробег марафонской дистанции. Но куда бежать?
Вот стена, в которую входила медсестра. Ого, тут целая панель с разноцветными кнопками! Какая из них открывает дверь? Синяя? Нажал на нее. Неожиданно в палату хлынул солнечный свет. Сумеречная пелена, служившая, по-видимому, шторой, сократилась наполовину. В огромном проеме окна можно было видеть возвышающееся напротив странное сооружение золотистого цвета с ячейками, похожими на пчелиные соты. Сравнение усиливалось тем, что к сотам то и дело подлетали, напоминая пчел, какие-то порхающие машины.
Тимур надавил на белую кнопку. Справа на голой стене вспыхнул серебристый экран. Он был размером с обыкновенное окно и такой же, как из окна, открывался за ним пространственный обзор: чем ближе подходишь, тем больше видно. Появилось изображение тропического леса. Чуть ли не в самую палату заглядывали пальмы. Пронзительно кричали обезьяны. Одна из них вспрыгнула на нижний край экрана и уселась на нем, точно на подоконнике. Она свесила ноги прямо в комнату и принялась деловито выискивать блох, скашивая на Тимура лукавый карий глаз.
Тимур попятился назад, к своей никелированной койке с тумбочкой и репродуктором — к тем единственным предметам, которые еще связывали его с прежним реальным миром. Он уже был уверен в том, что благодаря какому-то фантастическому стечению обстоятельств попал в совершенно иную, чужеродную жизнь. Одна-единственная мысль стучала в висках: как вырваться отсюда? Если он каким-то образом очутился здесь, то не может быть, чтобы не существовало обратной дороги домой, к себе, к близким ему людям.
Оставалось еще несколько кнопок. Тимур наугад ткнул в зеленую. Стена отодвинулась. Открылся просторный, залитый ярким дневным светом коридор. Ни сестер, ни дежурных не видать. Но ведь каждую минуту может появиться кто-нибудь, времени терять нельзя. Сгорая от лихорадочного напряжения, Тимур выскользнул из палаты, метнулся в одну сторону, в другую, отыскивая выход. К счастью, он быстро наткнулся на лифт и, как был, в больничной одежде и тапочках, спустился вниз, в заставленный диковинными растениями холл. Еще через мгновенье он оказался на улице. Над головой, куда ни глянь, нависала ажурная арматура циклопических строений, но здесь, под ногами, знакомо зеленела обычная земная травка и вплотную подступал высокий лес. Тимур оглянулся назад — нет ли преследования — и исчез, нырнув в густой кустарник.
3
После посещения пациента Эльгин вел наблюдение за ним из своего кабинета. Специальная аппаратура позволяла воссоздать изображение настолько реальное, что появлялся эффект присутствия. Кажется, протяни руку — и дотронешься до койки. Эльгин не только видел, как ощупывал себя Камаев, отыскивая следы недавней операции, но и слышал его прерывистое, учащенное дыхание. Человек взволнован, это понятно. Новая обстановка, новые ощущения. Вот присел он в постели. Потрогал байковое одеяло. Провел ладонью по никелированной спинке кровати. Включил репродуктор. Как хорошо, что Эльгину удалось настоять на том, чтобы окружить больного привычными ему предметами.