Наконец еле живую Розину отпустили восвояси. Отчаяние ли двигало ею, восприняла ли она угрозы сэра Питера буквально, или решающими оказались приказания его сестры, неизвестно, но девушка покинула дом; один из слуг видел, как она шла через парк, рыдая и заламывая руки. Что с ней сталось, никто не мог сказать; об ее исчезновении сэру Питеру донесли только на следующий день, и, судя по тому, с каким нетерпением он хотел ее разыскать, его слова были лишь пустыми угрозами. По правде говоря, хотя сэр Питер и прибегал к недостойным средствам, чтобы предотвратить брак своего наследника с сиротой-бесприданницей, живущей его милостями, в глубине души он все-таки любил Розину и его ожесточение против нее отчасти было вызвано злостью на самого себя за столь скверное обхождение с ней. Когда посланцы один за другим стали возвращаться без каких-либо известий о его жертве, старика начало терзать раскаяние; он не осмеливался поверить самому себе свои худшие страхи, и, когда его бесчеловечная сестра, пытаясь злоречием заглушить совесть, вскричала: «Гадкая девчонка явно порешила с собой назло нам!» – чудовищное проклятие и выражение лица, способное даже ее повергнуть в трепет, заставили миссис Бейнбридж умолкнуть. Однако ее предположение казалось слишком правдоподобным: темный и стремительный поток, бежавший в дальнем конце парка, несомненно, поглотил прелестный облик и угасил жизнь несчастной девушки. Когда все усилия отыскать ее оказались бесплодными, сэр Питер, преследуемый образом своей жертвы, возвратился в город и вынужден был признаться самому себе, что с готовностью отдал бы жизнь, лишь бы встретить ее снова, пусть даже невестой сына – чьих расспросов он опасался, точно отъявленный трус; ибо Генри, получив сообщение о смерти Розины, незамедлительно вернулся из-за границы, чтобы узнать причину происшедшего, посетить могилу возлюбленной и оплакать утрату среди рощ и долин, где проходили дни их взаимного счастья. Он задавал тысячу вопросов, но ответом было лишь зловещее молчание. Всерьез обеспокоенный, он наконец выведал у слуг и приживалов и даже у своей гнусной тетки всю ужасную правду. С того мгновения отчаяние поразило его душу и страдание стало его уделом. Он бежал общества своего отца; воспоминание, что тот, кого он обязан чтить, повинен в столь черном злодействе, преследовало его, подобно древним Эвменидам, которые терзали души людей, отданных им на расправу[4]. Его первым, его единственным желанием было посетить Уэльс, узнать, предпринимались ли новые поиски, и, если возможно, найти бренные останки пропавшей Розины, чтобы утолить беспокойные стремления скорбящего сердца. Этим он и был занят, когда объявился в прежде упомянутом селении; и теперь, в этой пустынной башне, перед его мысленным взором возникали образы отчаяния, смерти и тех страданий, которые перенесла его возлюбленная, прежде чем ее кроткая натура оказалась принуждена к столь горестному поступку.
В мрачной задумчивости, для которой однообразный рокот волн был наилучшим сопровождением, пролетали часы, и наконец Вернон увидел, как утренняя заря, медленно поднявшись из своего восточного пристанища, занимается над бурным морем, что по-прежнему с неистовым грохотом билось о скалистый берег. Его спутники проснулись и собирались уходить. Снедь, которую они захватили с собой, испортилась от морской воды, а голод после тяжкой работы и многочасового поста сделался поистине мучительным. Выйти в море на их разбитой лодке было невозможно; но милях в двух от этого места, в отдаленной части бухты, один из берегов которой образовывал мыс, где высилась башня, стояла рыбацкая хижина; к ней они и поспешили, чтобы отдохнуть; они не задумались ни об огне, который их спас, ни о его происхождении и покинули развалины в поисках более гостеприимного убежища. Выйдя наружу, Вернон огляделся, но взор его не встретил ни малейших следов человеческого присутствия, и он стал убеждать себя, что тот путеводный свет был всего лишь порождением фантазии. Добравшись до упомянутой хижины, в которой обитал рыбак со своей семьей, они скромно позавтракали и затем намеревались вернуться к башне, чтобы заняться починкой лодки и, если получится, привести ее в исправное состояние. Вернон сопровождал их вместе с хозяином и его сыном. Он задал им несколько вопросов о Девушке-невидимке и ее огне, оба сошлись на том, что это диковинное явление раньше было неизвестно, но никто не сумел объяснить, почему за его неведомым первоисточником закрепилось такое прозвище; однако и отец, и сын подтвердили, что раз или два видели в соседнем лесу женскую фигуру и что время от времени в другую хижину, в миле отсюда, на противоположной стороне мыса, является незнакомая девушка и покупает хлеб; они подозревают, что это одна и та же девушка, но наверняка сказать не могут. Обитатели хижины оказались слишком недалекими, чтобы проявить любопытство, и ни разу не попытались предпринять расследование. Моряки потратили целый день на починку лодки; стук молотков и голоса работающих звучали вдоль берега, сливаясь с морским прибоем. Было недосуг разыскивать среди развалин ту, которая, будь она человеком или сверхъестественным существом, столь явно избегала каких-либо сношений с живыми. Вернон, впрочем, обошел башню и обыскал каждый уголок – но тщетно: грязные голые стены не могли послужить и подобием укрытия, и даже маленькая каморка под лестницей, не замеченная им раньше, была такой же пустой и заброшенной. Покинув башню, он отправился бродить по окружавшему ее сосновому бору и вскоре, оставив всякие мысли о разрешении этой тайны, предался раздумьям, более близким его душе, как вдруг на земле у самых его ног ему померещилась дамская туфелька. Со времен Золушки никто не видал таких крошечных туфелек; и если бы они умели говорить, то эта рассказала бы повесть об изяществе, прелести и юности. Вернон поднял ее; он часто восхищался необычайно миниатюрными ножками Розины и теперь первым делом спросил себя, не придется ли ей впору эта маленькая туфелька. Очень странно! Наверняка она принадлежит Девушке-невидимке. Стало быть, чудесное создание, зажигавшее тот огонь, обладало телесной сущностью и его ножкам нужны были туфельки; и какие туфельки! Из кожи столь тонкой и вида столь изысканного, что они совершенно походили на те, которые носила Розина! Вновь образ умершей возлюбленной во всем великолепии предстал перед ним; и дорогие воспоминания о сладостной детской поре, о милых безделицах так наполнили душу Вернона, что он кинулся наземь и горше прежнего зарыдал о злосчастной судьбе милой сиротки.
К вечеру моряки прекратили работу, и Вернон вернулся вместе с ними в хижину, где они собирались переночевать, чтобы наутро, если позволит погода, продолжить плавание. Возвращаясь в компании своих угрюмых спутников, юноша, однако, ни словом не обмолвился о туфельке. Он часто оглядывался назад; но башня мрачной громадой высилась над потемневшими волнами, и никакого огня в ней не появилось. В хижине для них был приготовлен ночлег, и единственная кровать предназначалась Вернону; но тот отказался стеснять хозяйку и, расстелив плащ на ворохе сухих листьев, попытался предаться сну. Он проспал несколько часов; когда он пробудился, все было тихо, и лишь тяжелое дыхание людей, почивавших в одной комнате с ним, нарушало безмолвие. Он встал и, подойдя к окну, взглянул поверх уже спокойного моря на таинственную башню; там светился огонь, отбрасывая тонкие лучи на волны. Поздравив себя с этой нежданной переменой, Вернон тихонько покинул хижину и, завернувшись в плащ, быстро зашагал вдоль бухты по направлению к башне. Когда он добрался до нее, огонь все еще горел. Войти и вернуть девушке туфельку было бы простым актом вежливости. Вернон намеревался проделать это со всей осторожностью, чтобы проникнуть внутрь незамеченным, прежде чем владелица его находки при помощи своего привычного искусства скроется с глаз; но, к несчастью, поднимаясь по узкой тропинке, он задел ногой обломок камня, и тот с шумом и грохотом сорвался с обрыва. Вернон бросился вперед, чтобы скоростью возместить преимущество, которое он утратил из-за этой несчастливой случайности. Он добрался до входа и проник внутрь; там было тихо и темно. На нижнем этаже юноша задержался, будучи уверен, что его слуха достиг какой-то слабый звук. Он взошел по лестнице в верхнюю комнату, но лишь кромешную тьму встретил его ищущий взор; беззвездная ночь не проливала даже бледного мерцания сквозь единственную бойницу. Вернон закрыл глаза, чтобы попытаться, открыв их снова, уловить зрительным нервом какой-нибудь тусклый, блуждающий луч; но тщетно. Он ощупью обыскал комнату; встал неподвижно и задержал дыхание; и тогда, внимательно вслушавшись, убедился, что в комнате, кроме него, есть кто-то еще и воздух слабо подрагивает от чьего-то дыхания. Он вспомнил каморку под лестницей; но, прежде чем пойти туда, он после недолгих колебаний произнес:
– Я полагаю, одно лишь несчастье может быть причиной вашего затворничества; и если содействие человека… джентльмена…
Громкий возглас прервал его речь; навеки умолкнувший голос произнес его имя – голос Розины медленно выговорил:
– Генри? Вправду ли я слышу Генри?
Он устремился на звук этого голоса и заключил в объятия свою оплаканную, но вернувшуюся к жизни возлюбленную; своей Девушкой-невидимкой назвал он ее; ведь даже теперь, когда ее сердце билось рядом с его сердцем, а его рука поддерживала ее, едва не падавшую наземь, за талию, он ее не видел; а поскольку рыдания не позволяли ей говорить, не рассудок, но какое-то неосознанное чувство, наполнившее его сердце бурной радостью, подсказало ему, что слабое, измученное создание, которое он с такой нежностью прижимал к себе, было живой тенью обожаемой им красоты, достойной самой Гебы[5].
Утро застало влюбленную чету, воссоединившуюся столь необычным образом, плывущей под попутным ветром в Л***, откуда они собирались направиться в поместье сэра Питера, которое Розина в беспамятстве и ужасе покинула три месяца назад. Утреннее сияние рассеяло окутавшие ее тени и открыло прелестный облик Девушки-невидимки. Конечно, ее изменили страдания и горе, но на устах играла все та же милая улыбка, и нежное сияние кротких голубых глаз не угасло. Вернон вытащил туфельку и показал, что именно побудило его разыскивать хранительницу таинственного огня; даже теперь он не осмеливался спросить, как жила она в этом заброшенном месте и зачем столь упорно скрывалась, когда самым верным решением было бы немедленно разыскать его, чьи забота и любовь уберегли бы ее от всех опасностей. Но Розина отпрянула от него при этих словах, и по ее щекам разлилась мертвенная бледность, когда она едва слышно прошептала: «Проклятие твоего отца… страшные угрозы твоего отца!» Оказалось, что гнев сэра Питера и жестокосердие миссис Бейнбридж сумели внушить Розине дикий и непреодолимый ужас. Она бежала из их дома без всяких расчетов или определенных намерений; ведомая безумным страхом, потрясенная, девушка покинула его почти без денег, и ни вернуться, ни продолжить путь, как ей представлялось, было невозможно. В целом мире она не имела друзей, кроме Генри; куда ей было идти? Разыскать любимого значило бы обречь себя и его на жалкую долю, ибо сэр Питер объявил, что лучше пусть оба они лягут в гроб, чем пойдут под венец. Проблуждав некоторое время, скрываясь днем и осмеливаясь идти лишь ночью, она набрела на эту заброшенную башню, которая показалась ей подходящим пристанищем. Розина с трудом могла поведать, как жила с тех пор; днем она бродила по лесам или спала в подземелье башни, в убежище, о котором никто не прознал; ночью жгла в лесу сосновые шишки, и ночь была ее любимым временем суток, ибо ей мнилось, что вместе с темнотой приходит безопасность. Она не знала, что сэр Питер покинул эти края, и опасалась, как бы ему не стал известен ее тайный приют. Единственная ее надежда состояла в том, что Генри вернется – что Генри не успокоится, пока ее не отыщет. Она призналась, что долгое одиночество и приближение зимы вселяли в нее тревогу; она боялась, что ее силы иссякнут, а тело высохнет до костей, что она умрет и никогда больше не увидит своего Генри.
Несмотря на все заботы юноши, ее возвращение к безопасности и удобствам цивилизованной жизни сопровождалось болезнью; прошло много месяцев, прежде чем румянец опять заиграл на ее щеках, очертания тела приняли былую плавность и она вновь приобрела сходство с портретом, написанным с нее в те блаженные дни, когда ее не посещали никакие горести. Копию этого портрета повесили в башне, где она вытерпела такие лишения и где я нашла укрытие. Сэр Питер, безмерно радуясь избавлению от мук совести и возможности снова встретить свою воспитанницу, которую он искренне любил, благословил ее брачный союз со своим сыном столь же охотно, сколь упрямо противился этому раньше; миссис Бейнбридж они больше никогда не видели. Но каждый год они проводили несколько месяцев в своем уэльском поместье, где впервые изведали радость супружества и где бедная Розина опять пробудилась к жизни и радости после жестоких гонений. Заботами Генри башня была отделана и обставлена, как я уже рассказала; и он часто наведывался туда со своей «Девушкой-невидимкой», чтобы на месте освежить воспоминания обо всех событиях, которые привели к их новой встрече, в ночном сумраке, среди уединенных развалин.
Сноски
1
Новелла была написана в июле и опубликована в ноябре 1832 г. в ежегоднике «Кипсек» на 1833 г. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Shelley M. Collected Tales and Stories. P. 190–202.
2
Уэльс – историческая область на территории одноименного полуострова и прилегающего к нему о. Англси на западе Англии.
3
Акварель изображала прекрасную девушку……словно она хотела кому-то понравиться. – Гравюра Дж. Эдвардса по рисунку Уильяма Боксолла (1800–1879), в точности соответствующая приведенному описанию, сопровождала первую публикацию новеллы в альманахе «Кипсек».
4
…подобно древним Эвменидам, которые терзали души людей, отданных им на расправу… – Эвмениды (Эриннии) – в древнегреческой мифологии богини кровной мести.
5
Геба – в древнегреческой мифологии дочь Зевса и Геры, богиня, олицетворяющая цвет человеческой юности.