Павор чихнул, заворчал, в отчаянии оглядел комнату, закинул голову и снова чихнул.
– Башка болит, – пожаловался он. – Вот здесь… А где вы были? Говорят, встречались с читателями. С местными. С местными гомосексуалистами?
– Хуже, – сказал Виктор. – Я встречался с местными вундеркиндами. Вы знаете, что такое акселерация?
– Акселерация? Это что-то связанное с преждевременным созреванием? Слыхал. Об этом одно время шумели, но потом в нашем департаменте создали комиссию, и она доказала, что это есть результат личной заботы господина Президента о подрастающем поколении львов и мечтателей, так что все стало на свои места. Но я-то знаю, о чем вы говорите, я этих местных вундеркиндов видел. Упаси бог от таких львов, ибо место им в кунсткамере.
– А может быть, это нам с вами место в кунсткамере? – возразил Виктор.
– Может быть, – согласился Павор. – Только акселерация здесь не при чем. Акселерация – дело биологическое и физиологическое. Возрастание веса новорожденных, потом они вымахивают метра на два, как жирафы, и в двенадцать лет уже готовы размножаться. А здесь – система воспитания, детишки самые обыкновенные, а вот учителя у них…
– Что – учителя?
Павор чихнул.
– А вот учителя – необыкновенные, – сказал он гнусаво.
Виктор вспомнил директора гимназии.
– Что же в здешних учителях необыкновенного? – спросил он. Что они ширинку забывают расстегнуть?
– Какую ширинку? – спросил Павор, озадаченно воззрившись на Виктора.
– У них и ширинок-то никаких нет.
– А еще что? – спросил Виктор.
– В каком смысле?
– Что у них еще необыкновенного?
Павор долго сморкался, а Виктор посасывал джин и смотрел на него с жалостью.
– Ни черта, я вижу, вы не знаете, – сказал Павор, разглядывая засморканный платок. – Как справедливо утверждает господин Президент, главное свойство наших писателей – это хроническое незнание жизни и оторванность от интересов народа, нации… Вот вы здесь уже больше недели. Были вы где-нибудь, кроме кабака и санатория? Говорили вы с кем-нибудь, кроме этой пьяной скотины Квадриги? Черт знает, за что вам деньги платят…
– Ну, ладно, хватит, – сказал Виктор. – Хватит с меня и газет. Тоже мне – критик в соплях, учитель без ширинки…
– А-а, не любите? – сказал Павор с удовлетворением. – Так и быть, не буду… Расскажите, как вы встречались с вундеркиндами.
– Да, ну что там рассказывать, – сказал Виктор. – Вундеркинды как вундеркинды…
– А все-таки?
– Ну, я пришел. Задали мне несколько вопросов. Интересные вопросы, вполне взрослые… – Виктор помолчал. – В общем, если говорить честно, мне там здорово всыпали…
– А какие вопросы? – спросил Павор. Он смотрел на Виктора с искренним интересом, и, кажется, с сочувствием.
– Дело не в вопросах, – вздохнул Виктор. – Если говорить откровенно, меня больше всего поразило, что они как взрослые, да еще не просто как взрослые, а как взрослые высокого класса… Адское какое-то, болезненное несоответствие… – Павор сочувственно кивал. – Словом, плохо мне там было, – сказал Виктор. – Неохота вспоминать.
– Понятно, – сказал Павор. – Не вы первый, не вы последний. Должен вам сказать, что родители двенадцатилетнего ребенка – это всегда существа довольно жалкие, обремененные кучей забот. Но здешние родители – это что-то особенное. Они мне напомнили тылы оккупационной армии в районе активных партизанских действий… Ну, а о чем вас все-таки спрашивали?
– Да спрашивали, что такое прогресс, – сказал Виктор горестно.
– Так. И что же такое по-ихнему прогресс?
– А по-ихнему прогресс – это очень просто. Загнать нас всех в резервации, чтобы не путались под ногами, а самим на свободе изучать Зурзмансора и Шпенглера. Такое у меня, во всяком случае, впечатление.
– Что же, очень даже может быть, – сказал Павор. – Каков поп, таков и приход. Вот вы говорите: акселерация, Зурзмансор… А вы знаете, что говорит по этому поводу нация?
– Кто-кто?
– Нация!.. Она говорит, что все беды от мокрецов. Дети свихнулись – от мокрецов…
– Это потому, что в городе нет евреев, – заметил Виктор. Потом он вспомнил мокреца, который пришел в зал, и как дети встали, и какое лицо было у Ирмы. – Вы это серьезно? – спросил он.
– Это не я, – сказал Павор. – Это голос нации. Вокс попули. Киски из города сбежали, а детишки обожают мокрецов, шляются к ним в лепрозорий, днюют и ночуют там, отбились от рук, никого не слушаются. Воруют у родителей деньги и покупают книги… Говорят, сначала родители очень радовались, что дети не рвут штанов, лазая по заборам, а тихо сидят дома и почитывают книжки. Тем более, что погода плохая. Но теперь уже все видят, к чему это привело и то это затеял. Теперь уже никто больше не радуется. Однако мокрецов по старинке боятся и только рычат им вслед…
Голос нации, подумал Виктор. Голос Лолы и господина бургомистра. Слыхали мы этот голос… Кошки, дожди, телевизоры. Кровь христианских младенцев…
– Я не понимаю, – сказал он. – Вы это серьезно или от скуки?
– Это не я! – сказал Павор проникновенно. – Так говорят в городе.
– Как говорят в городе, мне ясно, – сказал Виктор. – А вы-то сами что об этом думаете?
Павор пожал плечами.
– Течение жизни, – туманно сказал он. Трепотня пополам с истиной. – Он посмотрел на Виктора поверх платка. – Не считайте меня идиотом, – сказал он, – вспомните лучше детей, где вы еще видели таких детей? Или, по крайней мере, столько таких детей?
Да, подумал Виктор, таких детей… Кошки кошкам, но этот мокрец в зале – это вам не кошка пополам с дождем… Есть такое выражение: лицо, освещенное изнутри. Именно такое лицо было у Ирмы, а когда она разговаривает со мной, лицо ее освещено только снаружи. А с матерью она вообще не разговаривает – цедит сквозь зубы что-то брезгливо – снисходительное… Но если это так, если это правда, а не грязная болтовня, то выглядит это крайне нечист плотно. Что им нужно от детей? Они же больные люди, обреченные… И вообще, что за свинство – настраивать детей против родителей, даже против таких родителей, как мы с Лолой. Хватит с нас господина Президента: нация выше родительских уз, Легионы Свободы – ваш отец и ваша мать, и мальчик идет в ближайший штаб и сообщает, что отец назвал господина Президента странным человеком, а мать назвала поход Легиона разорительным предприятием. А теперь еще является черный мокрый дядя и уже безо всяких объясняет, что отец твой – пьяная безмозглая скотина, а мать – дура и шлюха. Положим, что это верно, но все равно свинство, все это должно делаться не так, и не их это собачье дело, не они за это отвечают, и никто не просит заниматься таким просветительством… Патология какая-то. Если только это просветительство. А если похуже? Дитя начинает розовыми губками лепетать о прогрессе, начинает строить страшные жестокие вещи, не ведая, что лепечет, но уже от младых ногтей приучаясь к интеллектуальной жестокости, к самой страшной жестокости, какую можно придумать, а они, намотав черные тряпки на шелушащиеся физиономии, стоят за стеной и дергают ниточки… и, значит, никакого нового поколения нет, а есть вся та же старая и грязная игра в марионетки, и я был вдвойне ослом, когда обмирал сегодня на сцене… До чего же это мерзкая затея – наша цивилизация…
– …имеющий глаза да видит, – говорил Павор. – Нас не пускают в лепрозорий. Колючая проволока, солдаты, ладно. Но кое-что можно видеть и здесь, в городе. Я видел, как мокрецы разговаривают с мальчишками и как ведут себя при этом эти мальчишки, какими они становятся ангелочками, а спроси у него, как пройти к фабрике – он тебя обольет презрением с ног до головы…
Нас не пускают в лепрозорий, – думал Виктор. – Колючая проволока – а мокрецы гуляют по городу свободно. Но не Голем же это выдумал… Вот сволочь, подумал он, отец нации. Вот мерзавец. Значит, и здесь его работа. Лучший друг детей… Очень может быть, очень на него похоже. А вы знаете, господин Президент, на вашем месте я бы попытался разнообразить свои приемы. Слишком легко стало отличить ваш хвост от всех других хвостов. Колючая проволока, солдаты, пропуска – значит, господин Президент; значит, обязательно какая-нибудь мерзость…
– На кой черт там колючая проволока? – спросил Виктор.
– А я откуда знаю? – сказал Павор. – Никогда раньше там не было колючей проволоки.
– Значит, вы там бывали?
– Почему? Не был. Но не первый же я здесь санитарный инспектор… да дело и не в колючей проволоке, мало ли на свете колючей проволоки. Детишек туда пускают беспрепятственно, мокрецов оттуда выпускают беспрепятственно, а нас с вами туда не пустят – вот это удивительно.
Нет, это все-таки не Президент, – думал Виктор. – Президент и чтение Зурзмансора, да еще и Банева – это как-то не совмещается. И эта разрушительная идеология… Если бы я такое написал, меня бы распяли. Непонятно, непонятно… и нечисто. Спрошу-ка я у Ирмы, подумал он. Просто спрошу и посмотрю, что она будет делать… Между прочим, и Диана должна кое-что знать…
– Вы не слушаете? – спросил Павор.
– Виноват, задумался.
– Я говорю, что не удивился бы, если бы город принял бы меры. При чем, как и полагается городу, жестокие.
– Я тоже не удивился бы, – пробормотал Виктор. – Я не удивлюсь, если даже мне самому захочется принять кое-какие меры.
Павор поднялся и подошел к окну.
– Ну и погодка, – сказал он с тоской. – Уехать бы отсюда поскорее. Дадите вы мне книгу или нет?
– У меня нет книг, – сказал Виктор. – Все, что я с собой привез, все в санатории… Слушайте, а зачем мокрецам наши дети?
Павор пожал плечами.
– Это же больные люди, – ответил он. – Откуда нам знать, мы то с вами здоровые.
В дверь постучали, и вошел Голем, грузный и мокрый.
– Спросим Голема, – сказал Павор. – Голем, зачем мокрецам наши дети?
– Ваши дети? – спросил Голем, внимательно разглядывая этикетку на бутылке с джином, – у вас есть дети, Павор?
– Павор утверждает, – сказал Виктор, – будто ваши мокрецы настраивают городских детей против родителей. Что вы об этом знаете, Голем?
– Гм, – сказал Голем. – Где у вас чистые стаканы? Ага… Мокрецы настраивают детей? Ну что ж… Не они первые, не они последние. Он прямо в плаще повалился на кушетку и понюхал джин в стакане. – И почему бы в наше время не настраивать детей против родителей, если белых настраивают против черных, а желтых настраивают против белых, а глупых настраивают против умных… Что вас, собственно, удивляет?
– Павор утверждает, – повторил Виктор, – что ваши мокрецы шляются по городу и учат детей всяким странным вещам. Я тоже заметил кое-что подобное, хотя пока ничего не утверждаю. Так вот я ничему не удивляюсь а спрашиваю вас: правда это или нет?
– Насколько я знаю, – сказал Голем, – мокрецы спокон веков имели совершенно свободный доступ в город. Не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите про обучение всяким странным вещам, но позвольте мне спросить вас, аборигена этих мест: знакома ли вам игрушка под названием «злой волчок»?
– Ну, конечно, – сказал Виктор.
– У вас была такая игрушка?
– У меня, конечно, нет… но у ребят, пожалуй, была… – Виктор замялся. – Да, действительно, – сказал он. – Ребята говорили, что этот волчок подарил им мокрец. Вы это имеете в виду?
– Да, именно это. И «погодник», и «деревянную руку»…
– Пардон, – сказал Павор. – Можно ли узнать мне, пришельцу из столицы, о чем говорят аборигены?
– Нельзя, – сказал Голем. – Это не входит в вашу компетенцию.
– Откуда вы знаете, что входит в мою компетенцию? – спросил Павор с обиженным видом.
– Знаю, – сказал Голем. – Догадываюсь, потому что мне так хочется… И перестаньте врать, вы же торговали у Тэдди «погодник» и прекрасно знаете, что это такое.
– Идите вы к черту, – сказал Павор капризно. – Я не про «погодник»…
– Погодите, Павор, – нетерпеливо сказал Виктор. – Голем, вы не ответили на мой вопрос.
– Разве? А мне показалось, что ответил… Видите ли, Виктор, мокрецы
– глубоко и безнадежно больные люди. Это страшная штука – генетическая болезнь. Но при этом они сохраняют доброту и ум, так что не надо их обижать.
– Кто их обижает?
– А разве вы их не обижаете?
– Пока нет. Пока даже наоборот.
– Ну, тогда все в порядке, – сказал Голем и поднялся. – Тогда поехали.
Виктор вытаращил глаза.
– Куда поехали?
– В санаторий. Я еду в санаторий, вы, я вижу, тоже собираетесь в санаторий, а вы, Павор, ложитесь в постель. Хватит распространять грипп.
Виктор посмотрел на часы.
– Не рано ли? – сказал он.
– Как угодно. Только имейте в виду, с сегодняшнего дня автобус отменили. За нерентабельностью.
– А может быть, сначала пообедаем?
– Как угодно, – повторил Голем. – Я никогда не обедаю. И вам не советую.
Виктор пощупал живот.
– Да, – сказал он. Потом он посмотрел на Павора. – Поеду, пожалуй.
– А мне-то что? – сказал Павор. Он был обижен. – Только книжек привезите.
– Обязательно, – пообещал Виктор и стал одеваться.
Когда они влезли в машину, под сырой брезент, в сырой, провонявший табаком, бензином и медикаментами кузов, Голем сказал:
– Вы намеки понимаете?
– Иногда, – ответил Виктор. – Когда знаю, что это намеки. А что?
– Так вот, обратите внимание: намек. Перестаньте трепаться.
– Гм, – пробормотал Виктор. – И как прикажете это понимать?
– Как намек. Перестаньте болтать языком.
– С удовольствием, – сказал Виктор и замолчал, раздумывая.
Они пересекли город, миновали консервную фабрику, проехали пустой городской парк – запущенный, низкий, полусгнивший от сырости, промчались мимо стадиона, где полосатые от грязи «Братья по разуму» упорно лупили разбухшими бутсами по разбухшим мячам, и выкатили на шоссе, ведущее к санаторию. Вокруг, за пеленой дождя, лежала мокрая степь, ровная, как стол, когда-то сухая, выжженная, колючая, а теперь медленно превращающаяся в топкое болото.
– Ваш намек, – сказал Виктор, – напомнил мне один разговор – мой разговор с его превосходительством господином референтом господина Президента по государственной идеологии… Его превосходительство вызвал меня в свой скромный кабинет – тридцать на двадцать – и осведомился: «Виктуар, вы хотите по-прежнему иметь кусок хлеба с маслом?» Я, естественно, ответил утвердительно. «Тогда перестаньте бренчать!» – гаркнул его превосходительство и отпустил меня мановением руки.
Голем ухмыльнулся.
– А чем вы, собственно, бренчали?
– Его превосходительство намекал на мои упражнения с банджо в молодежных клубах.
Голем покосился на него прищуренными глазами.
– Почему вы, собственно, так уверены, что я не шпик?
– А я в этом не уверен, – возразил Виктор. – Просто мне наплевать. Кроме того, сейчас не говорят «шпик». Шпик – это архаизм. Сейчас все культурные люди говорят «дятел».
– Не ощущаю разницы, – сказал Голем.
– Я практически тоже, – произнес Виктор. – Итак, не будем болтать языком. Ваш пациент выздоровел?
– Мои пациенты никогда не выздоравливают.
– У вас прекрасная репутация. Но я-то спрашиваю про того беднягу, который угодил в капкан. Как его нога?
Голем помолчал, а потом сказал:
– Которого из них вы имеете в виду?
– Не понимаю, – сказал Виктор. – Того, естественно, который попал в капкан.
– Их было несколько, – сказал Голем, глядя на дорогу. – Один попал в капкан, другого вы тащили на спине, третьего я увез на машине, а из-за четвертого вы давеча затеяли безобразную драку в ресторане.
Виктор ошеломленно молчал. Голем тоже молчал. Он очень ловко вел машину, огибая многочисленные выбоины на старом асфальте.
– Ну, ну, не напрягайтесь так, – сказал он наконец. – Я пошутил. Он был один. И нога его зажила в ту же ночь.
– Это тоже шутка? – осведомился Виктор. – Ха-ха-ха, теперь я понимаю, почему ваши больные никогда не выздоравливают.
– Мои больные, – сказал Голем, – никогда не выздоравливают по двум причинам. Во-первых, я, как и всякий порядочный врач не умею лечить генетические болезни. А во-вторых, они не хотят выздоравливать.
– Забавно, – пробормотал Виктор. – Я уже столько наслушался об этих мокрецах, что теперь, ей богу, готов поверить во все: и в дожди, и в кошек, и в то, что раздробленная кость может зажить за одну ночь.