Вечный герой - Муркок Майкл Джон 3 стр.


Стоя на балконе, я услышал вдруг, что в комнате появился кто-то еще, и, снова заглянув туда, заметил в дверях короля Ригеноса. Вместе с ним в мои апартаменты входил этот мрачный Каторн, капитан королевской гвардии. Вместо шлема он украсил теперь свою голову платиновым обручем, а боевые доспехи заменил длинным кожаным колетом, расшитым золотом. Каторн был без оружия, что, впрочем, отнюдь не смягчило ни его облика в целом, ни манеры вести себя. Король Ригенос кутался в плащ из белой шерсти, а голова его по-прежнему была увенчана острозубой короной, изукрашенной бриллиантами. Оба гостя вышли на балкон и присоединились ко мне.

— Надеюсь, тебе удалось немного отдохнуть, Эрекозе? — почти нервным тоном поинтересовался король Ригенос, словно боялся, что за время его отсутствия я могу раствориться в воздухе.

— Благодарю вас, ваше величество, я прекрасно себя чувствую.

— Это хорошо. — Он колебался.

— Время дорого, сир, — проворчал Каторн.

— Да-да, Каторн. Конечно, я знаю. — Король Ригенос посмотрел на меня так, словно надеялся, что я догадался, что именно он столь страстно желает у меня спросить, но я этого не знал и мог лишь ответить недоумевающим взглядом, ожидая, чтобы он заговорил первым.

— Вы ведь простите нас, лорд Эрекозе, — заговорил Каторн, — если мы сразу же перейдем к делу: к вопросу о наших государствах. Король Ригенос сейчас обозначит вам нашу позицию в этом вопросе и объяснит, чего именно мы ожидаем от вас…

— Да, конечно, — воскликнул я, — я готов! — Я действительно сгорал от желания узнать об этом вопросе как можно больше.

— У нас есть карты, — сказал король Ригенос. — Где наши карты, Каторн?

— Здесь, сир.

— Так, может быть, мы?..

Я кивнул в знак согласия, и мы прошли в комнату. Проследовав через две очень пышные комнаты, мы наконец остановились в гостиной, где стоял огромный дубовый обеденный стол. Возле стола я увидел рабов, державших в охапке длинные свитки пергамента. Каторн отобрал несколько таких свитков и расстелил их — один поверх другого — на столе, прижав один угол разложенных карт своим тяжелым кинжалом, а другой — бронзовой вазой, украшенной рубинами и изумрудами.

Я с любопытством смотрел на эти карты. Я уже узнал их. Нечто подобное я видел во сне до того, как был заклинаниями короля Ригеноса призван в этот мир.

Тут над картами склонился король, и его длинный бледный указательный палец двинулся вдоль обозначенной границы царства людей.

— Как я уже сказал тебе, Эрекозе, еще там… в твоей гробнице… элдрены нынче захватили власть на всем южном континенте. Они называют его Мернадин. Вот он, — палец его теперь продвигался вдоль побережья южного континента. — Пять лет назад они снова захватили единственный по-настоящему укрепленный город в Мернадине. Вот этот. Это их старинный морской порт Пафанаал. Битва была недолгой.

— Ваши войска бежали? — спросил я.

Снова вмешался Каторн:

— Я, конечно, допускаю, что мы стали чересчур благодушными и самонадеянными. Но когда они неожиданно напали на нас со стороны Гор Скорби, мы были совершенно к этому не готовы. Они, должно быть, собирали для этого сражения войска в течение нескольких лет, но нам об этом ничего не было известно. Да и откуда мы могли узнать их планы: им ведь колдуны помогают!

— Ну, я полагаю, вы, по крайней мере, могли вывезти из своих колоний подданных короля Ригеноса? — спросил я.

Каторн пожал плечами:

— Там и вывозить-то никого не требовалось. Мернадин, в сущности, так и не был заселен людьми, так как люди не могут жить в стране, испоганенной проклятыми Гончими Зла. На всем этом континенте теперь лежит проклятье, ибо обитают там посланники ада.

Я поскреб подбородок и с самым невинным видом спросил:

— Но тогда зачем же вы сперва прогнали элдренов и заставили их скрываться в Горах Скорби, если вам не были нужны их территории?

— Потому что до тех пор, пока они держат под своим контролем эти территории, существует постоянная угроза для всего Человечества!

— Понятно. — Я прижал правую руку к груди. — Простите меня, сир, что прервал вас. Прошу вас, продолжайте.

— Постоянная угроза… — начал было Каторн.

— И эта угроза вновь нависла над нами, — раздался голос короля. Голос его звучал глухо и дрожал. Глаза его вдруг вспыхнули страхом и ненавистью. — Мы в любой миг ожидаем, что они начнут войну против наших двух континентов — Завары и Некралалы!

— А вам известно, когда они предполагают начать захват ваших территорий? — спросил я. — Сколько времени потребуется нашим войскам, чтобы достойно встретить их?

— Они начнут войну непременно! — черные глаза Каторна сверкнули. Редкая бородка, обрамлявшая его бледное лицо, казалось, встопорщилась.

— Да, они непременно начнут войну, — поддержал его король Ригенос. — Они бы уже сейчас властвовали над нашей страной, если бы мы постоянно не отражали их атаки.

— Мы вынуждены постоянно сдерживать их, — добавил Каторн. — Стоит им в одном месте пробить брешь, и они поглотят нас целиком!

Король Ригенос вздохнул:

— И все же люди очень устали от бесконечных сражений. Нам нужно, по крайней мере, одно из двух — хотя, в принципе, нам нужно и то, и другое — свежие воины, чтобы отшвырнуть элдренов назад, к их горам, или предводитель, способный вдохнуть в души тех воинов, которыми мы располагаем, новую надежду.

— А новых воинов вы не могли бы подготовить? — спросил я.

У Каторна что-то странно булькнуло в глотке. Я решил, что это он так смеется.

— Это невозможно! — заявил он. — Все Человечество воюет сейчас с элдренами — все, до последнего человека!

Король кивнул:

— Вот поэтому я и призвал тебя, Эрекозе, хотя мне и казалось, что я совершаю отчаянную глупость, желая принять чудесный вымысел за реальность…

При этих словах Каторн отвернулся. Мне показалось, что именно такова его собственная точка зрения на то, что произошло: он считал, что король от отчаяния повредился в рассудке. Мое явление во плоти, видимо, нанесло его представлениям существенный ущерб, а потому я в какой-то степени стал ему неприятен, хотя, по-моему, трудно было бы винить меня в том, что король Ригенос решился призвать Эрекозе в этот мир.

Король выпрямился:

— Я призвал тебя. И я требую, чтобы ты выполнил свою клятву.

Понятия не имея ни о какой клятве, я был поражен.

— Какую клятву? — спросил я.

Теперь до крайности изумленным выглядел король.

— Как, твою клятву — что, если элдрены когда-либо снова захватят Мернадин, ты придешь и встанешь во главе наших войск, чтобы одержать над проклятыми Псами победу!

— Понятно. — Я знаком велел одному из рабов налить мне вина, выпил немного и уставился на карту. Будучи Джоном Дэйкером, я отчетливо видел, что два свирепых, люто ненавидящих друг друга племени ведут что-то вроде священной войны, джихада, имеющего к тому же расовую основу. Но, будучи Эрекозе, я прекрасно понимал, на чьей я стороне. Я принадлежал к людской расе и обязан был отдать все силы, чтобы защитить свое племя. Человечество необходимо было спасти.

— А элдрены? — я посмотрел на короля Ригеноса. — Что по этому поводу говорят они?

— Что ты хочешь этим сказать? — проворчал Каторн. — Говорят, надо же! Ты сам говоришь так, словно не веришь нашему королю…

— Я же не подвергаю сомнениям справедливость ваших утверждений, — возразил я ему. — А просто хочу знать поточнее, чем именно элдрены оправдывают свою войну против нас. Мне было бы весьма полезно получить более ясное представление об их устремлениях.

Каторн пожал плечами.

— Они бы с удовольствием смели нас с лица Земли, — сказал он. — Разве этого тебе не достаточно?

— Нет, — сказал я. — Вы, должно быть, захватывали их в плен. Что говорили вам эти пленники? Как вожди элдренов изначально оправдывали войну против всего Человечества?

Король Ригенос отечески улыбнулся мне:

— Надо сказать, что ты довольно много забыл, Эрекозе, если не помнишь даже, что такое элдрены. Они же не люди! Они умны. Холодны и обладают гибкими, но лживыми языками, с помощью которых способны убаюкать кого угодно, внушить любому, что тревожиться не о чем, а потом своими обнаженными клыками вырвать у несчастного сердце из груди. Хотя, должен признать, они весьма храбры. Они умирают под пыткой, но ни слова не говорят о своих истинных планах. И они очень хитры. Все время пытаются заставить нас поверить их разговорам о мире, о взаимном доверии и взаимопомощи; надеются, что мы прекратим оборону и они смогут тогда уничтожить нас, благодаря внезапному нападению, или, по крайней мере, заставить сойтись с ними в открытом бою, чтобы против нас можно было использовать колдовство. Не будь наивным, Эрекозе. Не пытайся вести себя с элдренами так, как стал бы вести себя с людьми, ибо если ты так поступишь, тебе конец. У них ведь нет души — по крайней мере, по нашим понятиям. Они не знают, что такое любовь. Они обладают лишь холодной и нерушимой верностью избранному пути и своему хозяину, Азмобаане. Пойми же, Эрекозе, элдрены — порождение дьявола. Это демоны ада, которым Азмобаана в своем чудовищном богохульстве даровал нечто подобное человеческому обличью. Но и обличье это не должно вводить тебя в заблуждение. То, что у элдренов внутри, не принадлежит миру людей; это может быть все что угодно, но только не человеческая душа…

Лицо Каторна исказилось:

— Не можете вы доверять этим Псам, Эрекозе. Все они предатели, нечестивые и злобные! И не будет нам покоя, пока все их поганое племя не исчезнет с лица Земли. Навсегда. Чтобы ни кусочка их плоти, ни капли их крови, ни осколка их кости, ни единого волоска элдренов не осталось на нашей Земле. И я совершенно уверен, Эрекозе: пока хотя бы горстка элдренов сохраняется в нашем мире, всегда есть возможность того, что Азмобаана воссоздаст свои войска и вновь нападет на нас. Это дьявольское отродье необходимо выжечь дотла — уничтожить их всех, мужчин, женщин, детей… Сжечь и пепел развеять по ветру! Вот в чем состоит наша задача, Эрекозе. Вот в чем задача Человечества. И у нас есть Добрые Боги, которые молятся за нас.

И тут я услышал другой голос, куда более мелодичный, и посмотрел в сторону двери. То была Иолинда.

— Ты должен вести нас к победе, Эрекозе, — порывисто проговорила она. — То, что говорит Каторн, чистая правда — и не важно, что он так свиреп, отстаивая ее. Все действительно обстоит так, как он тебе поведал. Ты должен вести нас к победе.

Я снова внимательно посмотрел ей в глаза. Потом глубоко вздохнул, и лицо мое посуровело.

— Я поведу вас к победе, — сказал я.

Глава IV

Иолинда

Утром меня разбудило позвякивание посуды: рабы готовили мне завтрак. А может, не рабы? Разве это не жена моя тихо двигается по комнате, готовясь будить сына, как она это делала каждое утро?

Я открыл глаза, ожидая увидеть ее.

Ее я не увидел. Не увидел я и знакомой комнаты в той квартире, где жил, будучи Джоном Дэйкером.

Не увидел я и рабов.

Вместо них я увидел Иолинду. Она улыбалась мне, собственными руками готовя завтрак.

На несколько минут я почувствовал себя виноватым, словно каким-то не совсем понятным мне образом предал собственную жену. Но потом понял, что ни в чем не виноват и стыдиться мне нечего. Я был жертвой Судьбы — тех сил, которые я даже не мог надеяться понять до конца. Я уже не был Джоном Дэйкером, а был Эрекозе и понимал, что лучше мне привыкнуть к этой мысли и успокоиться. Человек, страдающий раздвоением личности, безусловно, болен. Я решил как можно скорее забыть Джона Дэйкера. Раз уж я теперь Эрекозе, то и должен полностью сосредоточиться на этом. Тут придется положиться на Судьбу.

Иолинда принесла мне целую вазу каких-то фруктов.

— Не хочешь ли отведать, лорд Эрекозе?

Я выбрал какой-то странный мягкий плод с красновато-желтой кожурой. Она протянула мне маленький нож. Я попытался очистить фрукт, но, поскольку он был мне совершенно незнаком, не знал, как лучше это сделать. Девушка осторожно взяла у меня плод и начала чистить, присев на краешек моей низкой кровати и, пожалуй, слишком сильно сосредоточившись на этом занятии.

Наконец фрукт был очищен, Иолинда разрезала его на четыре части, положила на тарелочку и протянула тарелочку мне, по-прежнему избегая смотреть прямо в глаза, однако улыбаясь довольно загадочной улыбкой, когда смотрела куда-нибудь в сторону. Я взял кусочек плода и сунул в рот. Вкус был довольно острый, но в то же время сладкий. Фрукт явно обладал тонизирующим воздействием.

— Благодарю тебя, — сказал я. — Очень вкусно! Никогда раньше не пробовал ничего подобного.

— Неужели? — она самым искренним образом удивилась. — Но ведь экрекс — самый распространенный фрукт в Некранале.

— Ты забываешь, что в Некранале я еще не бывал, — заметил я.

Она склонила голову набок и, чуть нахмурясь, посмотрела на меня. Потом откинула тонкую голубую ткань, покрывавшую ее золотистые волосы, и устроила целый спектакль, прихорашиваясь и поправляя свое голубое платье, которое было ей в высшей степени к лицу. Она, по всей видимости, действительно была озадачена.

— Еще не бывал… — прошептала она.

— Не бывал, — подтвердил я.

— Но… — она запнулась, — ведь ты же великий Герой Человечества, лорд Эрекозе. Ты знал Некранал в дни его высочайшей славы, когда правил здесь, будучи Героем нашего народа. Ты знавал и Землю в древние времена, когда ты еще только освободил ее из тех цепей, которыми опутали ее элдрены. Ты знаешь об этом мире куда больше, чем о нем знаю я, Эрекозе.

Я пожал плечами:

— Признаюсь — многое здесь мне действительно знакомо и становится как бы все более знакомым. Но до вчерашнего дня меня звали Джон Дэйкер, и жил я в городе, весьма сильно отличающемся от Некранала, и был я отнюдь не воином, моя профессия вообще не имела никакого отношения к войне. Я не отрицаю, что я Эрекозе — имя это знакомо мне и кажется вполне естественным. Но я не знаю, кто такой был этот Эрекозе, во всяком случае, не знаю о нем даже того, что знаешь ты. Он был Великим Героем древности, который перед смертью поклялся, что вернется, если будет нужен, когда между людьми состоится последний решающий бой. Похоронили его на холме в довольно-таки мрачной гробнице, и меч, с которым мог управляться лишь он один, положили к нему в могилу…

— Меч Канаяна, — прошептала Иолинда.

— Значит, у меча есть имя?

— О да… Канаяна. Это… это больше, чем имя, по-моему. Это что-то вроде его магической формулы — некое описание, и весьма точное, самой его волшебной сущности… той силы, что заключена в нем.

— А существует ли какая-нибудь легенда, в которой объяснялось бы, почему лишь я один могу держать в руках этот клинок? — спросил я ее.

— Таких легенд довольно много, — сказала она.

— Какая же нравится тебе больше других? — я улыбнулся.

И тут, впервые за все утро, она посмотрела прямо на меня и, понизив голос, сказала:

— Больше других мне нравится та, в которой говорится, что ты избранный сын Великого Доброго Бога, что меч твой — это меч Богов, и что ты один можешь управляться с ним, потому что ты и сам один из Богов — ты Бессмертный.

Я рассмеялся:

— Неужели ты этому веришь?

Она опустила глаза.

— Если ты скажешь мне, что это неправда, я, конечно же, должна буду поверить тебе, — сказала она. — Да, конечно.

— Признаю, что чувствую в себе значительную силу, — сказал я ей. — Но в этом смысле до Бога мне далеко! Кроме того, как мне кажется, если бы я был Богом, то знал бы это. И, конечно же, знал бы других Богов. И жил бы там, где обитают все остальные Боги. А среди моих знакомых были бы, разумеется, и Богини… — я прикусил язык. Она, похоже, была огорчена.

Я протянул руку, легонько коснулся ее плеча и примирительным тоном сказал:

— Но ты, возможно, все-таки права. Возможно, я действительно некий Бог, хотя бы уже потому, что безусловно удостоен чести быть знакомым с Богиней.

Она только плечами пожала:

— Ты все время смеешься надо мной, господин мой.

— Нет, клянусь, я и не думал смеяться!

Она вскочила:

— Я, должно быть, кажусь просто дурочкой столь великому человеку, как ты. Прости меня, господин мой, я слишком утомила тебя своей болтовней.

— Нисколько ты меня не утомила, — возразил я. — Наоборот, ты мне очень помогла.

Рот у нее удивленно раскрылся:

— Помогла?

— Да. Ты помогла заполнить одну из пустующих страниц моей собственной памяти, которая обладает весьма странными свойствами. Я по-прежнему не помню, что было у Эрекозе в прошлом, но теперь, по крайней мере, я знаю о его прошлом примерно столько же, сколько любой человек здесь. Это уже не так мало!

— Может быть, долгие столетия непрерывных снов стерли все в твоей памяти? — сказала она.

— Может быть, — согласился я. — А может быть, сны эти навевали слишком много иных воспоминаний — об иных деяниях, иных жизнях…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Видишь ли, мне кажется, что я был не только Джоном Дэйкером или Эрекозе. Другие мои имена всплывают в памяти — странные, из каких-то неведомых языков… И я чувствую неясную — и, возможно, нелепую — уверенность, что, пока Эрекозе спал в своей гробнице, душа его — моя душа! — жила в иных людях, носивших те, неведомые мне имена. Может быть, душа моя вообще не способна спать и должна постоянно действовать?.. — Я помолчал. Что-то я чересчур ударился в метафизику, а в ней я всегда был слабоват. Вообще-то я всегда считал себя чистейшей воды прагматиком. Вера в переселение душ, в возрождение в ином обличье всегда раньше вызывала у меня усмешку — я и теперь продолжал презрительно улыбаться, хотя улыбаться было нечему: именно это-то со мной и произошло.

Назад Дальше