Крестная мать - Барабашов Валерий Михайлович 6 стр.


Теперь, наконец, разобрались и уточнили. Дороша в управлении контрразведки больше нет. А за пережитые волнения с Дорошем рассчитались парни Лукашина, то есть, его, Городецкого. Аркадий намекнул. Он, Городецкий, сказал Лукашину. Можно, наверное, обо всем теперь и забыть. Надо полагать, что у бывшего майора-диверсанта хватит все же ума не биться в стену, а жить дальше тихо и незаметно. Плетью обуха не перешибешь, это известно.

— Ну, как себя чувствует наш друг? — спросил Городецкий у Лукашина.

— Мне кажется, шеф, ребята мои неплохо поработали, дурь из головы малость выбили, — осклабился тот.

— Неплохо? — уточнил-повторил Городецкий.

— Ну… вы же сказали, что его нужно просто проучить.

— Я помню, что говорил. Просто думаю, поймет ли?

— Трудно сказать. — Лукашин пожал плечами. — Мне бы лично такого «разговора» надолго хватило, может, навсегда. Надеюсь, и Дорош образумится, поймет, что к чему. Да и что он теперь может? Бывший чекист, без должности… ха-ха-ха… Частное лицо.

— Ладно, посмотрим, — решил Городецкий. — Пусть подумает, работу поищет. В наше время это не так просто. Хотя с его квалификацией… Другое дело — кто ему теперь даст рекомендации! Сторожем куда-нибудь? Классный будет сторож, как думаешь, Лукашин? При других обстоятельствах я бы от бывшего «афганца» не отказался. Да еще с такой подготовкой. Но не понимают же люди, Лукашин, не понимают, что им добра желаешь, хочешь помочь!

Лукашин усмехнулся, розовый шрам на его узком и длинном лице изогнулся, обезобразил рот. Лукашин знал это, старался поменьше улыбаться, и оттого лицо его обычно было суровым, замкнутым. Веяло от главного охранника «Мечты» холодком, особым служебным рвением, официальностью. Подчиненные охранники, они же и телохранители шефа, Лукашина побаивались. Но Городецкому он нравился своей преданностью и прямолинейностью — с такими легче работается, не надо напрягаться, чтобы понять.

Лукашин даже теоретически идею шефа о привлечении Дороша к совместной работе не одобрил.

— Скажете тоже, Антон Михайлович! — фыркнул он с немалым и тревожным удивлением. — Козла в огород пускать. Какой из Дороша охранник? Через месяц все за решеткой окажемся.

— Ты плохо знаешь человеческую психологию, Лукашин. — Городецкий вернулся за стол, сел в высокое кожаное кресло, поворачивался в нем туда-сюда. — Из таких, как Дорош, как раз и получаются преданнейшие охранники и телохранители. Надо только помучить его, заставить отказаться от глупых убеждений. Идейная жизнь — для дураков, согласен? А кто живет попроще, приземленнее, те и счастливы. Вот ты счастлив, Лукашин?

— Конечно, Антон Михайлович! Все у меня есть. Благодаря вам. Разве бы только машину еще разок сменить.

— Ну вот. А представь: ты бы затеял со мной какую-нибудь борьбу, или, вообще, стал бы биться за дурацкую идею всеобщего социального равенства и справедливости? С красным флагом стал бы на митинги ходить, портрет вождя мирового пролетариата таскать.

— Ха-ха-ха! — забулькал каким-то неестественным смехом Лукашин, и шрам у его рта изргнулся розовым червем. — А я, между прочим, и таскал в свое время, Антон Михайлович, на демонстрации. И Ленина, и Леньку Брежнева… «Ура» кричал на площади перед обкомом.

— Приятные воспоминания, нечего сказать, — поморщился Городецкий, берясь за телефон. — Ладно, Лукашин, иди. Парням своим скажи, чтобы поосторожней были, побдительней. От Дороша всего можно ожидать. Диверсант, как-никак.

— Я думаю, это лишнее, Антон Михайлович, — возразил Лукашин. — Чего зря людей нервировать? Да и майор долго теперь будет в себя приходить. Мы хорошо поработали.

— От чекиста всего можно ожидать, — еще раз, твердо, повторил Городецкий. — Это идейный враг, понимаешь? Идейный!

Лукашин спорить больше не стал, принял послушную стойку, согласно кивнул, сытое его брюшко вяло колыхнулось. Городецкий скользнул по короткой фигуре начальника охраны довольным взглядом, барственно махнул рукой — иди, мол, свободен. И Лукашин, пятясь, вышел из кабинета.

Антон Михайлович набрал номер, сказал бодро:

— Феликс?.. Привет. Как поживаешь?.. Выходит хорошо, а заходит плохо?.. Ха-ха-ха. Знакомая вещь. На мясо больше налегай, помогает. Слушай, одна идея есть: если Дороша этого приручить со временем, а? Хороший бы цербер из него получился.

— Брось эту идею, Антон. Волка такого сколько ни корми, он все равно в лес будет смотреть. Я лично предпочитаю ягоды с другого поля. Знаешь хоть, за что спросить. А у этого в башке марксизм-ленинизм и светлая дорога в будущее для всего человечества. Ты его не перевоспитаешь, не надейся.

— Может, ты и прав, — не стал настаивать Городецкий. — Ладно, вопрос закрыт. Когда встретимся? Надо бы поразвлечься, что-то мы с тобой запустили культурные мероприятия.

— Я готов! — тут же отозвался Феликс. — Какие будут предложения?

— Тёлки на примете хорошие есть. Из актерок. Ты ведь знаешь, я в театре юного зрителя вроде как спонсор. Помогаю малость культуре. И тебя приглашаю. Пару-тройку «лимонов» отстегнешь, а потом как сыр в масле катайся. Любую бери, на выбор.

— Заманчиво. Актерок еще не трахал.

— Ну вот, готовься. Побереги себя… ха-ха-ха. Я скоро позвоню.

— Аркадия будем приглашать?

— Позвоню и ему.

Друзья обменялись еще двумя-тремя малозначащими фразами и распрощались.

«Хотел тебя пристроить, майор», — думал Городецкий о Дороше, придвигаясь вместе с креслом поближе к столу. Отчего-то эта мысль не давала ему покоя. В самом деле, как было бы приятно посадить на цепь, словно простую дворнягу, породистого и вышколенного охотничьего пса!

Глава шестая

Татьяна забеспокоилась после десяти вечера. К этому времени Алексей должен был вернуться — на дорогу до гаража и обратно на городском транспорте уходило часа полтора. Правда, она не глянула на часы, когда он поехал, но все равно прошло уже достаточно много времени. Пора бы Алексею вернуться.

В одиннадцать она не находила себе места. Стала размышлять, сидя на кухне, — что могло случиться? Допустим, спустило колесо, заглох двигатель, и муж возится с машиной на дороге. Или не открывается гаражный замок (Алексей жаловался как-то, что в мороз он плохо открывается), может быть, остановила гос-автоинспекция, сбил человека…

Почему-то последнее предположение больше всего стегануло по нервам. Татьяна живо представила себе какого-то пожилого человека, обязательно пьяного, потерявшего контроль и потому оказавшегося под колесами их «жигуленка», возмущенную толпу зевак, собравшуюся вокруг, бесстрастных и привыкших ко всему инспекторов ГАИ, Алексея — испуганно-растерянного, что-то безуспешно пытающегося объяснить этим инспекторам. Конечно, скорее всего, Алексей наехал на кого-нибудь, потому и задержался. Он ведь нынче, так же как и она, Татьяна, был не в себе, едва не столкнулся с той «Волгой», когда они выезжали с кладбища. Это она виновата, Татьяна: надо было поторопиться, уехать с кладбища засветло, пораньше. Но как уедешь, если нет сил оторваться от родного теперь холмика земли, от фотографии сына на могиле. Сама бы легла вместо него, только бы он жил, ее кровинуш-ка, ее ненаглядный, ее единственный!

В полночь Татьяна не выдержала, позвонила в милицию, в ГАИ. Дежурный на другом конце провода казенным голосом ответил:

— Никаких сведений о дорожных происшествиях за последние четыре часа не поступало. Да что вы так переживаете, гражданка? Найдется ваш муж, никуда не денется. Не иначе, в гараже сидит, водку пьет с соседями. Приедет, не волнуйтесь.

— Да он не пьет у меня, тем более по ночам в гараже, — слабо возражала Татьяна, но дежурный не стал ее больше слушать, положил трубку.

Еще через час она позвонила в «скорую», потом в морг. Алексея нигде не было.

В пять утра Татьяна стала собираться в гараж. Оделась потеплее (утро поднималось холодное, ветреное), нашла в столе Алексея запасные ключи, на всякий случай оставила на кухне, на холодильнике, записку:

«Леша! Я схожу с ума. Где ты есть?

Поехала в гараж.

Татьяна».

Ей повезло с такси — взяла машину почти возле дома. Сказала позевывающему шоферу, куда ехать, и он помчал ее по пустынным, непривычно безлюдным улицам. Она давно, с молодых лет, не видела утреннего, спящего города, и это безлюдье как-то нехорошо подействовало на нее — предчувствие беды сжало сердце.

— Куда так рано? — вежливо поинтересовался водитель, внимательно поглядывающий на встревоженное и бледное лицо пассажирки. — Случилось что?

— Случилось.

Она коротко рассказала о своем несчастье.

Таксист притормозил.

— Ты знаешь, в наше время все может быть, — сказал он серьезно. — Поехал в гараж и до сих пор нету… М-да. А какой он дорогой поехал, знаешь? Как он ездит?

— Обычно по окружной, через Юго-Запад. Так ближе. И гараж у нас в том районе, где памятник танкистам, знаете?

Шофер по годам был старше Татьяны, и она не решилась называть его на «ты».

— Как не знать! — Он спросил прямо: — Денег не жалко?

— О чем вы спрашиваете?! Месяца еще не прошло, как сына похоронили, десять дней сегодня, теперь вот с мужем что-то случилось. Я поняла, езжайте по окружной дороге, посмотрим.

Они вернулись почти из центра города на окружную дорогу, поехали не спеша, вглядываясь в грязные сосенки по обеим сторонам — не стоит ли зеленый «жигуленок» где-нибудь? Колесо отвалилось, или там, рулевая тяга, мотор заглох. Мало ли!

Кюветов вдоль шоссе не было, опрокинуться некуда, обочины сухие — что может случиться? В такую рань машин было мало, прогудел лишь встречный грузовик с высоким, трепыхающимся на ветру тентом и зажженными, видно, с ночи, фарами, да замызганная «Таврия» с курскими номерами, и все.

Так они миновали большой кусок окружной дороги, перекресток с желтой «мигалкой», на котором заканчивалась одна из городских улиц, проехали по путепроводу над ржавой железнодорожной веткой, снова оказались на окраине Придонска и через пять минут подъехали к запертым железным воротам гаражного кооператива с лихим названием «Вихрь».

Сторож — седой, в военной пятнистой куртке человек с красней повязкой на правом рукаве — хмуро выслушал Татьяну, сказал, что не помнит, кто именно заезжал вечером, машин тут сотни, шмыгают без конца взад-вперед, разве за всеми уследишь? Его дело проверить пропуска при выезде да закрыть ворота на ночь. Ночью они с напарником интересуются, конечно, кто выезжает, и даже номера машин записывают. А в половине девятого вечера — какие там пропуска-проверки. Тем более, что человек должен был заезжать.

Сторож был словоохотливым, рассказывал все подробно, да он и понимал, что зря женщина не примчится в гараж с другого конца города. Он пошел следом, ждал, пока она откроет замки, с любопытством и рождающейся на лице тревогой заглянул внутрь. Машины не было.

— М-да, хозяйка, что-то тут не так, — только и сказал сторож, почесывая короткими грубыми пальцами затылок. — Поехал в гараж и не доехал. Странно! А он у тебя не гулена, а? Может, бабенку какую по дороге прихватил да катается с ней в свое удовольствие, а ты с ума тут сходишь. У нас всякое бывало.

— Нет! — решительно и твердо сказала Татьяна, и сторож по интонации понял, что своим бестактным вопросом обидел женщину.

— Тогда в милицию иди, — посоветовал он. — Пусть ищут. Значит, стряслось чего-то. Просто так ничего не бывает — поехал и не доехал. Хм!

Сторож ушел, а Татьяна, чувствуя, как немеют руки, стояла посреди гаража, не зная, что делать дальше. Потом без сил опустилась на старый, обшарпанный стул у верстака, машинально взяла в руки какую-то железяку, повертела ею… Где Алексей? Что с ним случилось?

Таксист терпеливо ждал у ворот.

— Нету? — спросил заинтересованно, близко к сердцу принимая беду симпатичной, красивой даже женщины, хотя мог и не спрашивать — по лицу пассажирки все было видно. Мужа она здесь тоже не нашла.

Татьяна помотала головой, не в состоянии что-либо объяснить, с трудом сдерживая слезы.

Таксист вздохнул, запустил мотор.

— Домой? Или в милицию поедем?

— Домой отвезите. Может, он уже вернулся… Я записку там оставила, на холодильнике, — в сердце ее жила маленькая надежда. — Да и документов у меня с собой нет никаких, а в милиции паспорта будут спрашивать, фотографии. — Татьяна вдруг с ужасом прислушалась к тому, что она говорит. Бог ты мой! Алексея надо разыскивать по фотографиям!!

— Да что же это такое?! — не выдержала, зарыдала она. — За что такое наказание? Только ведь Ванечку похоронили-и, теперь Леша куда-то делся. Гос-поди-и…

— Ты погоди, не реви, — урезонил ее таксист. — Может, и правда, приедешь, а он дома, голубок. У нас, у шоферов, чего только не случается. Техника же! Я, вон, дал сыну свой «Москвич» прокатиться. Они с дружком двух девок в кабину и — в лес. Куда еще? А мотор у них заглох, не заводится. С карбюратором там не в порядке было, жиклер засорился. Знающему — раз плюнуть неисправность отыскать. Продул и поехал. А пацаны что могут?.. Короче, мы с матерью вроде тебя с ума сходим: где Витя? Где машина? Тоже и в милицию звонили, и в морг… А он утром, часов уже в шесть, звонит: «Бать, ты извини, мы в машине ночевали на шоссе, возле Березовки». Вон аж куда их леший занес!.. Ну, до города их кто-то на буксире дотащил, а там я подъехал, завели.

Татьяна рассеянно слушала отзывчивого человека, инстинктивно ища в его речи и голосе хоть какую-то опору для себя, надежду. Может, и правда, у Алексея случилось нечто подобное с жиклером или с системой зажигания, и он позвонит ей через час-другой? Сейчас, вон, и шести еще нет, а она на ноги уже всех подняла, сама изнервничалась.

— Тачка-то хорошая у вас была? — спросил таксист по-отцовски заботливо, поворачивая на широкую магистральную улицу, намеренно не давая пассажирке сосредоточиваться на невеселых мыслях.

— Нет, старая уже, восьмидесятого, кажется, года выпуска, я точно не помню, — отвечала Татьяна. — Муж все время с ней возился, ремонтировал. То одно поломается, то другое. Кузов тоже подгнил.

— Ну, на такую не должны позариться, — стал рассуждать таксист. Он вел свою потрепанную «Волгу» бережно, старательно объезжал неровности на дороге.

— А вы думаете…

— Да что тут думать, милая, народ-то нынче разный, не знаешь, с какой стороны беда тебя ждет. С виду, вроде, и нормальный человек, а что у него на уме — кто знает?! Я в ночную смену без обушка теперь и не езжу, — сказал он просто.

Таксист подвез Татьяну к самому подъезду, взял деньги, сочувственно посмотрел на нее:

— Ну, подождать, что ли?

— Нет, езжайте, — она слабо махнула рукой. — Дома — так гора с плеч, а нет…

Пошатываясь от бессонной ночи, она пошла наверх, на второй этаж, остановилась у дверей, позвонила с бьющимся сердцем — вдруг Алексей откроет!

В районном отделении милиции ее встретили довольно сурово. Сидящий за зарешеченным окном-амбразурой капитан (или старший лейтенант, она так и не поняла, плохо было видно) втолковывал Татьяне:

— Заявления принимаем через три дня после исчезновения человека. Если бы нашли труп или, там, машину со следами разбоя, насилия… А так кого искать? Он катается где-нибудь, а вы уже в милицию прибежали. Вы хоть в гараже своем были?

— Была. Ни машины, ни мужа.

Капитан нахмурился.

— Это, конечно, хуже. Но, может, он на рыбалку двинул? Может, вы поссорились вчера вечером? Может, он к зазнобе… надо обо всем говорить.

— Нет! — перебила его Татьяна. — Ни на рыбалку он не поехал, ни к другой женщине. Никого у него не было. Уехал и пропал.

Капитан поглядел в окно, поздоровался с кем-то кивком головы, поудобнее уселся на стуле.

— Что ж, приходите в понедельник, к Сайкину. Он именно этими делами занимается. Напишите заявление, фотографии мужа принесите, желательно покрупнее, документы на машину.

— Они были у мужа.

— Ах, да! — Капитан в задумчивости поскреб мизинцем переносицу.

Назад Дальше