Антонина Петровна, замерев от ужаса, побежала в госпиталь. Всю ночь она вздрагивала и не могла заснуть. Наутро привезли большую партию раненых. Кориев не отходил от операционного стола, ампутированные конечности складывали в полиэтиленовые мешки и сжигали в больничной кочегарке.
Поздно ночью в сопровождении большой свиты боевиков привезли бородатого чеченца лет сорока. Осколком ему разворотило живот, ранение было тяжёлым, и раненый был без сознания. Из разговоров окружающих и по царившему переполоху Антонина Петровна поняла, что привезли какого-то важного полевого командира, чеченского генерала. Кориев немедленно встал за операционный стол. Раненого, его звали генерал Муса, после операции поместили в отдельную палату, рядом посадили одного из охранников. Антонине Петровне Кориев приказал безотлучно находиться рядом. Генерал бредил, скрежетал зубами, пытался сорвать повязки. Антонина Петровна промокала его влажное от пота лицо салфеткой, пытаясь облегчить боль и страдания незнакомого человека. Она была простой деревенской женщиной, никогда не делила мир на русских и нерусских. Помогая сейчас выжить этому человеку, она представляла, что кто-то сейчас возможно помогает её сыну.
Несколько суток раненый находился в забытье, поднимая на Антонину Петровну мутные от боли, ничего не видящие глаза, и тут же их прикрывая. Наконец, среди ночи он неожиданно открыл глаза и что-то хрипло спросил по-чеченски. Антонина Петровна встрепенулась и наклонилась к его лицу:
– Что, сынок?
Он долго смотрел на неё, потом переспросил по-русски:
– Кто ты?
Положив ему на лоб прохладную ладонь Антонина Петровна ответила:
– Я – мама Тоня, солдатская мать. Спи, сынок, всё будет хорошо.
Он обессилено закрыл глаза и вновь задремал.
Шло время, раненый чеченец шёл на поправку. Ему сбрили бороду и он оказался совсем молодым мужчиной, лет тридцати с небольшим. До войны он работал преподавателем Грозненского нефтяного института; когда пришёл к власти Дудаев, молодые учёные-экономисты, увлечённые чеченским лидером вошли в его команду. Потом началась война, полилась кровь. Всю территорию Чечни перепахали осколками мин и снарядов. Всю нормальную экономику парализовала война. Народ, лишённый источников существования, стал мародёрствовать, грабить, убивать. Во всех бедах были обвинены русские. Десятки и сотни тысяч нечеченцев лишились своего имущества, а кто-то и жизни. Буйным цветом расцвела работорговля. Чеченская революция, как и все революции в мире, превратилась в бойню. Всё это генерал Муса рассказывал Антонине Петровне долгами ночами, когда его немного отпускала боль и набегающие мысли не давали покоя. Казалось, что он просто размышляет вслух, пытаясь выплеснуть свою боль. Простая деревенская женщина, сама глубоко несчастная и обездоленная, слушала его молча, хорошо зная, что ничем не сможет ему помочь.
Однако, когда раненому уже стало легче, он всё равно просил Антонину Петровну, чтобы она посидела рядом с его кроватью. В ответ на его душевные терзания женщина рассказывала ему о своей немудрящей и незатейливой жизни: как вышла замуж, как родила сына. Как он первый раз произнес: «мама». Как его, маленького, поддела рогами корова, как он плакал от жалости, когда отец за это ударил корову палкой. Генерал засыпал под её неторопливый размеренный голос, и впервые за последнее время на его лице появился покой.
Однажды Антонине Петровне принесли адресованную ей записку. Писал ей тот самый солдат со шрамом, которого она видела на рытье окопов: «Тетя Тоня, я Вас сразу узнал. Я видел Вас на фотографии с вашим сыном Валерой. Меня держат в подвале полевого командира Исы Газилова и, наверное, скоро убьют. Меня зовут Андрей Клевцов».
С трепещущим сердцем и дрожащими руками Антонина Петровна бросилась на поиски Кориева. Не найдя его в госпитале, забежала в палату, где лежал Муса. Чеченский генерал не спал; лежа на спине, он читал какую-то толстую книгу. Увидев её заплаканное лицо, отложил в сторону книгу, строго спросил:
– Что случилось? Кто Вас обидел?
Трясясь от рыданий, Антонина Петровна, протянула ему записку, сбиваясь и захлёбываясь слезами стала рассказывать о том, как искала своего сына. Выслушав её, Муса что-то крикнул в коридор по-чеченски. Прибежал охранник с автоматом, дежуривший в коридоре. Бросив ему несколько фраз, Муса сказал Антонине Петровне:
– Вас проводят к Газилову и обратно. Желаю Вам успеха.
Резиденция полевого командира Исы располагалась в кирпичном трёхэтажном доме, не разрушенном войной. Во дворе дома стояло несколько джипов, толпились боевики. Подвал дома был перегорожен металлической решёткой, на сваленных в кучу матрацах сидело и лежало с десяток пленных солдат. Сопровождающий Антонину Петровну чеченец о чём-то коротко переговорил с караульным, и Антонину Петровну провели в беседку во дворе. Она пояснила, что ей нужен Андрей Клевцов, солдат со шрамом на щеке. Через несколько минут привели Андрея, он был худ и измождён. Ветхая одежда была порвана и местами лоснилась от грязи. Антонина Петровна присела рядом с ним на скамейку, боевики встали поодаль.
– Ну, рассказывай, сынок, всё рассказывай.
– Я служил с вашим Валерой в одном взводе, даже кровати стояли рядом. У него я и увидел вашу фотографию. В Чечню нас отправили вместе, опять были в одном отделении. Когда колонна попала в засаду, и наш БТР подорвался на мине, Валерку контузило, мне осколок попал в лицо, – он показал на свой шрам. «Чехи» расстреляли нашу колонну, а когда уходили, заметили, что мы живы, прихватили с собой. Валерка был очень плох, почти не мог идти, я, сколько мог, тащил его на себе. Потом «чехи» нагрузили на меня цинки с патронами, а Валерку пристрелили, чтобы не задерживал отход.
Антонина Петровна слушала молча, в отчаянии закрыв лицо руками.
Андрей всхлипнул:
– Это было под Ножай-Юртом, я просил, чтобы Валерку не убивали, говорил, что он мой брат. Мне только разрешили присыпать его землей, чтобы не сожрали собаки. Я отнес вашего сына в воронку и похоронил под тополем.
Он расстегнул рубашку и снял с шеи медный крестик: – Вот, это его. Валера просил отдать крестик Вам, он знал, что Вы его найдёте.
Закрыв лицо ладонями, Антонина Петровна зарыдала. Боль утраты, горечь одиночества сотрясали её тело. Она кусала сжатые кулаки, чтобы не закричать в голос.
– Скоро, наши пойдут на Грозный, и нас, скорее всего, расстреляют. «Чехи» звали к себе, агитировали воевать за свой ислам, но я – русский и в русских стрелять не буду, – он сплюнул на землю, растер плевок подошвой. – Это хорошо, что я Вас встретил. У меня никого нет, детдомовский. Очень обидно умирать, зная, что никто даже не узнает, как ты умер, и где тебя закопали.
Антонина Петровна прижала к себе его голову, сказала сквозь слёзы:
– Спасибо, сынок, что нашёл меня. Держись, ты будешь жить. Господь не оставит тебя в беде.
Пошатываясь, она пошла к воротам, сопровождающий пошёл следом. Андрея опять отвели в подвал.
В госпитале она сразу пошла к генералу.
– Муса, – сказала она, – Я – мать. Мне нет разницы, кто передо мной, мне одинаково близки русские и чеченские дети. Я недавно спасала тебя и сейчас прошу как мать. Спаси моего сына! Он у Исы Газилова и пока ещё жив.
Муса долго думал, молча смотря в окно. Может быть, он вспоминал свою мать или думал о людях, которых убили по его приказу и которых никогда не дождутся их матери.
– Ахмет, – крикнул он негромко, тут же рядом с ним появился охранник. – Принеси мне ручку и бумагу.
Написанную записку он свернул вчетверо и отдал Ахмету.
– Срочно отнеси это Исе и забери у него этого солдата. Как его зовут? – спросил он у Антонины Петровны.
– Клевцов, Андрей Клевцов, – торопливо ответила она.
Приведёшь этого Андрея Клевцова сюда и отдашь матери. Исе скажи, пусть подберет для него одежду и какой-нибудь документ. А то его или наши пристрелят или федералы, они это делают очень быстро.
Обессилев, генерал Муса откинулся на подушки. Антонина Петровна промокнула его влажный лоб полотенцем и села ждать.
Через час привели Андрея. Она нагрела ему ведро с водой, и пока он мылся, собрала на стол нехитрую снедь. На следующий день мать и сын покинули город. Боевики из отряда генерала Мусы вывели их по своему коридору из осажденного города. Смешавшись с толпой беженцев, они прошли контроль на блок-посту. Дежуривший лейтенант узнал Антонину Петровну и по-свойски ей улыбнулся:
– Ну, что, мать, нашла всё-таки воина?
Антонина Петровна чуть улыбнулась в ответ. Андрей держал её под руку, помогая идти. Когда электричка от Ищерской подходила к Минводам, она, внезапно вспомнив, достала из сумки незапечатанный конверт, который ей вручил перед отъездом генерал Муса. На тетрадном листке было всего несколько слов: «Чтобы доказать свою силу, не обязательно встречаться на поле брани».
Ни Антонина Петровна, ни Андрей больше никогда не встречались с генералом Мусой. Война продолжалась ещё долго, но никто так и не сказал правду, за что и почему одни люди так ожесточённо убивали других.
Штурм
В начале января 1995 года Федеральные войска вели ожесточённые бои за железнодорожный вокзал Грозного и прилегающие к нему дома. Батальон морской пехоты целую неделю штурмовал депо и близлежащие пятиэтажки. Грозный горел, дома зияли пустыми глазницами выбитых окон, почерневшие от огня деревья тянули к небу обожженные ветки. Чёрные снежинки копоти от горящих цистерн опадали на свежий снег, превращая его в грязную серую кашу.
Здание вокзала и часть депо в течение недели семь раз переходили из рук в руки, чеченцы безостановочно контратаковали, и комбат уже несколько раз запрашивал подкрепление. Положение было угрожающим. За неделю непрекращающихся боев люди выбились из сил. Используя минутное затишье, бойцы спали посменно, поджав ноги и прижимая к себе оружие. Миномётный и артиллерийский огонь всегда начинался не вовремя и не приносил большого вреда противнику. В конце концов, подполковник Бондарь вынужден был отвести остатки батальона к разбитому вокзалу. В разбитой пятиэтажке, расположенной напротив вокзала, засели снайперы, и пули то и дело щёлкали над головами, выбивая куски штукатурки и кирпича.
Все подходы к зданию вокзала просматривались и простреливались снайперами. Бондарь с тоской смотрел в оконный проём, на привокзальной площади, в застывших позах, лежали его бойцы. Многие из них погибли ещё при первом штурме. Комбат, как сейчас, видел перед собой бросившихся в атаку бойцов и огненные струи, которые ударили сразу из нескольких точек. Пулемётные очереди резали людей пополам, кинжальный огонь не давал поднять головы. Стонали и просили помощи раненые. Бондарь послал им на помощь санинструктора, но его почти сразу же убил снайпер. Раненые и убитые лежали вместе до темноты. Тех, кто остался жив, ночью затащили в подвал. Многие из них были без сознания, те, кто мог ещё держать в руках оружие, залегли с автоматами и гранатами в руках у дверей. Комбат знал – это конец. Люди были измотаны и еле держались на ногах. Умом он понимал, что батальон бросили на произвол судьбы, но гнал от себя эти мысли. За двадцать лет службы он привык к мысли, что командир всегда прав. Долг солдата – не рассуждать, а выполнять приказы. Сколько за всю многолетнюю службу было этих дурацких приказов? Но, если раньше, выполняя их, он чувствовал себя кретином, сейчас, видя, как гибнут люди, он чувствовал себя убийцей. Кому пришла в голову мысль кинуть людей под шквальный огонь, ставить сроки и невыполнимую задачу? Кто додумался штурмовать вокзал без предварительной разведки и артподготовки?
Смеркалось. Бондарь обходил оставшихся в живых бойцов, подбадривая их, как мог. В Волгограде у него осталась жена и двое сыновей. Со щемящим сердцем он представлял на месте усталых израненных солдат своих Валеру и Сашу.
Небо затягивалось тучами, подул холодный зимний ветер. В сердце копошилась тревога, комбат думал о том, что «чехи» вряд ли упустят возможность уничтожить ночью остатки батальона. Темноту ночи то и дело освещали вспышки ракет, редкие выстрелы нарушали тишину ночи. Ближе к утру дозорные заметили перебегающие тени. Робкую тишину вспороли очереди пулемётов и автоматов, гулко забухали взрывы гранат. Поняв, что их обнаружили, «чехи» завыли: «Алла акбар». Ночная атака была отбита. Всю оставшуюся ночь никто не сомкнул глаз. Бойцы набивали патронами магазины, курили, готовились подороже продать свои жизни.
К Бондарю подошёл прапорщик Мишин. Они были ровесники. В Волгограде их семьи жили в одном доме и Мишин позволял себе без свидетелей обращаться на ты:
– Саня! – сказал он, кусая губы – ты не подумай чего плохого, но я тут письмо написал семье. В общем, если что случится, то передай его моей Наталье. Он помолчал:
– Ну и вообще, не забудь детей, проследи, чтобы людьми выросли, сам знаешь, что в таких случаях делается.
Его рыжие усы печально смотрели вниз. У комбата не хватило духа произнести какие-то дежурные, ободряющие слова – люди на войне стараются избегать пафоса.
Предчувствие у меня нехорошее, Саня, чувствую, что убьют скоро, не выбраться мне отсюда. Бондарь обнял его за плечи:
– Не сомневайся, если что случится, ни тебя, ни семью не оставим. Только вот кажется, что крышка будет всем.
Перед рассветом к вокзалу пробились танки и БТРы 8-го корпуса. Пока они из пушек расстреливали близлежащие пятиэтажки, солдаты грузили на машины раненых. Мишин с несколькими солдатами остался на броне. Пуля снайпера попала ему в голову, когда колонна под прикрытием танков выходила из города.
Возвращение
Осень 1943 года в Чечено-Ингушетии выдалась удивительно хлебородной. Зерном были завалены все склады и амбары. Чечено-Ингушская республика перевыполнила план по хлебосдаче. Подводы с зерном безостановочно шли на хлебоприемные пункты, на которых висели транспаранты «Всё для фронта, всё для победы», «Чечено-Ингушский хлеб – фронту».
У старого Исы был праздник, внуку Магомету после госпиталя дали отпуск. Он ещё не поправился после ранения, но ходил по селу, молодцевато выпятив грудь, на которой горделиво позванивали медали.
Заканчивалась зима, наступил февраль. Советские войска громили немецкую армию, и был уже виден конец войны. Магомет окончательно поправился и вернулся на передовую. К Исе часто забегала соседка Айшат, интересовалась, нет ли писем от Магомета. Он воевал где-то в Пруссии, писал не часто. Из последнего письма старик знал, что внук получил орден, в разведке захватил какого-то важного «языка» – полковника или даже генерала.
Ходили тревожные слухи, что Гитлер со дня на день должен сбросить десант на Чечено-Ингушетию. В канун праздника, дня Красной армии, ночью, в селе начали мычать буйволы и коровы. Старик забеспокоился, сердце чуяло беду.
23 февраля, утром, село окружили солдаты. К сельсовету подъехали несколько крытых брезентом студебеккеров. Всех жителей собрали на площади, капитан НКВД, руководивший операцией, зачитал приказ – чеченцы и ингуши объявлялись врагами народа и подлежали высылке в Казахстан.
После того, как приказ был зачитан, офицер предупредил о том, что на сборы даётся три часа. Все, кто попытается скрыться, будет расстрелян на месте. С собой разрешалось брать только необходимые вещи.
Людей загоняли в машины. Женщины плакали, ревела скотина, выли собаки. В освобождающиеся дома заселялись осетины, забирали себе вещи, скарб, скотину.
Теперь уже бесправных людей, изгоев, везли на станцию. Штыками и прикладами их загоняли в вагоны-товарняки, предназначенные для перевозки скота. Наглухо задраили двери, поставили часовых, приказав, в случае попытки побега, стрелять без предупреждения.
Составы пошли в казахстанские степи. В дороге не кормили, питались тем, что успели взять из дома. Старики, женщины, дети и немногие из мужчин ехали вместе. Самые слабые были не в силах выдержать изнурительной дороги и умирали от болезней. Горянки, не смеющие в присутствии чужого мужчины даже открыть лицо, не могли на глазах у всех ходить в туалет. Были случаи, когда женщины умирали от разрыва мочевого пузыря.