В прятки со смертью - "Ежик в колючках" 10 стр.


— Ты ублюдок, Эрик. У меня даже слов нет, какой ты ублюдок!

— Стреляй, Эшли, — ухмыляясь, говорю я ей. — Ты смелая.

— Почему ты такой, Эрик? Ну почему? Зачем ты заставил меня поверить что у нас может что-то быть? Зачем была та ночь, в Бесстрашии? Почему ты предал всех, за что ты со мной так?

— Ты просто дура, если думаешь, что перед тобой сейчас буду душу изливать. Просто убей меня и все.

— Ты никогда не можешь ответить на мои вопросы, придурок! Это просто вопросы, не надо изливать передо мной ничего! Почему? Если ты собрался на тот свет, почему не сказать мне правду? Скажи мне — что было в Бесстрашии, почему я так отчаянно люблю тебя, если ты ко мне ничего не чувствуешь? Я не смогла бы безответно влюбиться! Скажи мне, еб*ный идиот!

— Я могу сказать тебе, что в Бесстрашии, с тобой, был самый лучший трах в моей жизни. Ты была прекрасна, девочка. А теперь просто нажми этот чертов курок или я подумаю, что ты слабачка. Жалкая, оттого вызываешь отвращение.

— Просто поверить не могу. Я тебе не верю. Ты мне врешь, этого просто не может быть.

— Может. А ты слабая и жалкая. И если бы я был твой враг, я тебя давно убил бы.

— Я не могу. Не могу…

— Не опускай пистолет, слышишь? Подними! А ну, прекратить истерику! Что ты за жалкая дура? Стреляй на поражение, быстро!!!

— Не могу, не могу, не могу…

Грудь разрывает оглушающая сознание боль. Хочу вздохнуть и не могу. Ну, еще один глоток воздуха мне… Последней мыслью была «она все-таки сделала это» и удивление, что я не слышал выстрела.

====== «Глава 9» ======

Ты прекратил борьбу

Ты оставил меня позади

Все, что сделано — прощено

Ты всегда будешь моим

я знаю в глубине души

Все, что сделано — прощено

«Forgiven» Within Tamptation

Эшли

Бах… бах… бах, — сердце ударяет о грудину, и я задерживаю дыхание, быстро неосмотрительно моргаю, стараясь прогнать кошмарное наваждение. Пытаясь вырваться из этого круга ада. Внезапная, но совершенно ожидаемая боль так стискивает ребра, что я еще несколько долгих секунд не могу вздохнуть. Слезы выползают на виски и резко соскальзывают вниз водопадом. С каким-то запозданием до моего слуха доносится тихий звук выстрела и, словно в дурном сне, я вижу, как Эрика толкает назад, тело его неестественно медленно заваливается на спину, а по темной одежде, как будто нарисованный абстракционистом, расползается влажный, кровавый цветок.

— Нет… — с губ слетает только еле слышный шепот, хотя хочется отчаянно закричать.

Смотрю на распростертое на земле тело и не понимаю: ведь только что он разговаривал со мной и был жив и здоров! Только что… каких-то несколько секунд назад… Как же так… время становится резиновым, не могу отвести взгляда с широкой груди, где почти по центру, увеличивается пятно, а на его губах вскипает алая пена… А потом атмосфера накаляется, словно что-то обрывается внутри, взрывается и я просто бессвязно ору. Ноги в бессилие подкашиваются, ползком оказываюсь около него, в глазах резко темнеет. На ощупь ищу такую родную руку, цепляясь пальцами в теплую ладонь и жмусь к ней лицом. Ему больно? Он жив? Его кожа мокрая от моих слез, прощупать пульс не получается, я не умею. Бледное лицо застыло словно маской, без каких-либо эмоций. Укладываюсь на грудь, пытаясь услышать дыхание, но в ушах стоит такой вой, что мурашки бегут по спине. Зубы отбивают чечетку. Боже… ну сделай же что-нибудь.

— Не надо, пожалуйста, ну не надо… — обрывчиво выскальзывает изо рта. Проклятье… — Эрик, сукин ты сын… не надо, все… прошу, не умирай…

Что-то болезненно рвет меня изнутри, вот оно, царапается, оставляя разодранные, истекающие раны. Ладони гладят мужчину по лицу, будто это может возродить бесценную жизнь. Его жизнь, самую несравненно ценную для меня… Бессознательно давлю на его грудь, стараясь зажать огнестрел. Не смей умирать, ты не должен… ты нужен мне, слишком нужен… Жадно хватаю ртом воздух, но пахнет больше не влажной землей, а кровью, его кровью. Губы целуют прохладные, длинные пальцы, измазав все в красный цвет. Опять красный… умоляю, не нужно. Не смей сдаваться…

— Уходим! Уходим Эшка, живее! — меня сгребают чьи-то руки, Райн, оттягивают от Эрика, а я бешено сопротивляюсь, брыкаюсь и спутано кричу. Да не прикасайтесь ко мне, не трогайте, нельзя его бросать, я умру без него, сейчас умру… — Очнись же ты, — трясет меня Райн. — Они близко, бежим. —, а я не хочу, мне плевать… я не хочу без него, ничего не хочу…

— Быстрее, уноси ее, — слышится голос Линн, вырывая меня из горькой прострации, гнетующей и давящей пустоты.

Сперва полностью возвращается слух, потом расплывающееся зрение. Линн дергает Райна за рукав, подгоняя его в направление леса, а по дороге уже мчатся железные махины предателей. Бесстрашные скрываются за лесополосой, Райн так и несет меня на руках, словно маленького ребенка, а я разрознено и путано шепчу словно мантру: «Не могу без него»! Истерика, слезы, жалкие всхлипы душат, сдавливают острой проволокой горло. Не смей умирать! Ты не можешь… только не ты, ну пожалуйста. Душу терзает, раздирает на части мерзкими кусками, внутри все горит, исжигает. И наступает спасительное оцепенение, только руки с силой стискивают чужие плечи, безобразные рыдания терзают грудь, в которую я уткнулась лицом. Черт, ну как-же больно, опять… сердце клокочет внутри.

А дальше все словно в забытье, меня давит, невыносимо мучает, рвет на неровные полоски, но приходится сковывать себя в тиски, держатся. Райн ранен в плечо, а я даже не заметила, погрузившись в свои переживания. И он не показывал этого, стараясь держать марку бесстрашного, идиот, пока чуть не свалился от потери крови. Перевязав его разодранной на бинты футболкой и вкатив регенирирующую сыворотку от Дина мы заночевали в полуразрушенных развалинах в заброшенной части города. Линн все время молчит, что на нее совсем не похоже, но и меня сегодня на откровенности не тянет, все слишком отчужденно, что ли… Вопросы роем вьются в голове, не давая возможности сосредоточится: Кому удалось спастись и удалось ли вообще? Что сделали предатели прибывшие в Дружелюбие? Смог ли Джордж вывести людей из-под обстрела и увел ли их в безопасное место? Жив ли он… Эрик? Что нам делать дальше? На этой гребанной ноте я наконец смогла погрузится в неспокойный сон, нужно отдохнуть. Завтра мы отправляемся в Искренность.

Я стою на окраине поля, жухлая трава обвивает мои ноги и не дает пошевелиться. Нет, это не она не позволяет мне двигаться, а лежачее распростертое на земле тело. Его тело. И яркая, непозволительно алая кровь, безостановочно растекающаяся на груди. Она вытекает тонким ручейком и впитывается в землю, утягивая за собой из него жизнь. Горячие слезы, невыносимая боль… Вспышка.

Этот кошмар повторяется каждую ночь и к моим воплям уже давно привыкли, но продолжают недовольно косится. Безмолвно осуждали, хмурились и закатывали глаза. Плевать. Мрачно сверкали гневными взглядами в след, не одобряли конечно, порицали, даже охаивали за то, что оплакивала предателя. За то, что прискорбно грущу по врагу. Не понимают, что я горюю по дорогому мне человеку… Жив ли ты мой родной? Я сглатываю ком в горле. Он жив, должен быть жив, если я буду повторять это достаточно часто, то и сама в это поверю. Мурашки ползут по коже.

Увижу ли я когда-нибудь его… Скажу ли я ему, что «люблю»? А сможем ли мы разговаривать, если мы враги? И объяснять что-то… или молчать… или… не знаю. Ох, как же сердце колотится… ты навечно забрал его кусок. Выживи. Обязательно. И будь счастлив, никогда тебя не забуду. Я правда тебя любила. Снова вздыхаю, позорно всхлипываю и спавшая рядом Линн подскочила, обнимает меня, притягивая к себе. Пристраиваю голову у нее на коленях. Ее пальцы тихонько перебирают, поглаживают мои волосы, находят маленький шрам, оставленный после «свидания» с Эриком на крыше. Если бы на душе все рубцевалось бы так же быстро. Мы держимся вместе, ухватываемся друг за друга, чтобы не сломаться.

Половина бесстрашных не доверяет нам, многие воротят рожи, за прошлые связи с предателями. Линн тоже тяжело, хоть она старается не показывать этого. Но я знаю, вижу по глазам, узнаю по слишком нервным движениям, по дарующей мне и принимающей негласной поддержке. К нашему печальному дуэту «декабристок» присоединилась Сани, жена Ворона. Милая брюнеточка, способная обложить всех вокруг таким семиэтажным матом, что у многих бывалых мужиков глаза выкатываются, а челюсти отпадают на пол. Интересно, муженька она тоже так гоняла? Ох, спасибо вам наши мужчины, бл*дь… Рука машинально тянется под подушку, нащупывает пистолет и пальцы бережно обнимают рукоятку. Его пистолет. Кажется я чувствую тепло его ладони, крепко сжимавшей оружие. Ах, я чокнутая просто… Я машинально сунула тогда его за свой пояс и теперь это мой талисман, моя тонкая ниточка, единственная связывающая меня с Эриком. Всхлипывая смахиваю соль с мокрых щек и спустив ноги с кровати, нащупываю ступнями мраморный пол.

— Ложись спи, — тихо шепчу сонной подруге и она скрутившись в клубок зарывается под одеяло.

Быстро одеваюсь, укладываю в напоясную сумку лидерского «Орла» и осторожно ступая средь множества наставленных в большом зале кушеток, выделенным искренними для бесстрашных, отправляюсь на крышу. Уже две недели как мы живем в штаб-квартире Искренности. У оставшегося Бесстрашия появились новые лидеры: Шона, Тобиас Итон — Фор, мда, мне тоже странно называть его по имени и Гаррисон. Из Дружелюбия смогли выбраться только инструктор с Трис, Калеб, Питер и наше трио. Остальные погибли, Грега убили… От всех этих мыслей у меня просто голова раскалывается, а горечи на все не хватает. Внутренняя боль стала постоянной спутницей, и мне кажется, что человек с болью просто свыкается, но она не проходит, а сворачивается колючим ежом внутри души и выжидает, ища удобного момента нанести удар по самому уязвимому месту, по ощутимей…

Ноги не спеша несут вверх по лестницам, через десять минут у меня первый сеанс связи с Дином по рации. На прошлой неделе мне не удалось с ним связаться, постоянно кто-то шатался рядом, словно следя. Время эфира шесть часов утра, во время пересменки диспетчеров. Нельзя называть имен, стараться общаться только общими фразами, ну ох*енно просто… тьфу. Снова холодный воздух, опять эта гребанная крыша. Сколько я просидела здесь часов за все время нахождения в Искренности, одному богу известно. Глаза жадно впивались, то в звездное небо, то в свинцово серое раскинувшееся по ту сторону, а грудь разрывала горечь, влагой чертя дорожки на щеках. Прикурив сигарету я опять устроилась на поверхности, поджав под себя ноги и достала передатчик. Ровно шесть часов и у нас всего пара минут, пора. Включаю питание, зажимаю кнопку… шипит.

— Я на связи, — четко выговариваю каждый слог. А кровь тарабанит шумно, волнуюсь…

— Рад тебя слышать, — раздается спокойный голос брата, но знаю, он переживает. — Как ты?

— Я в порядке, правда. И в безопасности. — отвечаю ему. — За тебя беспокоюсь.

— Не стоит, я же сказал, что в состоянии о себе позаботится. — тон холодный, не хочет выдавать своих эмоций.

— Я люблю тебя, — выдала я Дину и улыбка сама поползла на лицо.

— И я, будь осторожна. — ага, значит что-то наверное затевается. — Время истекает. — гляжу на заведенный таймер, успею.

— Скажи мне, — прошу я, пытаясь совладать с голосом. — Из Дружелюбия не привозили раненого лидера? — горло охватывает спазм мешая вздохнуть.

— Хмм, — и пауза, сука, сука, сука. — Да. Молодой мужчина. Был в коме. Делаем все возможное, но… кто знает. — в животе ёкает, крутится и меня словно обдает кипятком. Жив. В коме… Но жив. Вот черт!

— Спасибо, пока, — прощаюсь с ним и отключаю питание.

Рация ныряет в сумку, щелчок зажигалки и новая сигарета. Сизый дым облачком отправляется по ветру. Пальцы сжимаются в кулаки и ногти впиявливаются в кожу. Глаза жжет так, будто сыпанули песка. Сердце подпрыгивает в груди и делает невероятные кульбиты. Он выкарабкается, он сильный и выносливый. Нервный смешок срывается с моего рта, потом еще один и еще, и меня пробирает истерический гогот.

— Сукин ты сын, Эрик. — задрав голову в небо провозгласила я, в надежде, что он каким-то невероятным способом может услышать или почувствовать. — Не вздумай сдохнуть!!!

Эрик

Тягучая как смоль, черная, холодная, отвратительная жижа не отпускает, затаскивает на глубину, не дает дышать. Я барахтаюсь в этой жиже, она сжимает, попадает в рот, легкие разрывает огнем и леденит одновременно, я тону в ней, но борюсь как могу. Силы на исходе, сильнее всего хочется расслабится и плыть по течению, погрузиться, отдаться жиже, позволить поглотить себя в небытие. Изо всех сил стараюсь вдохнуть — не получается. Нужно выбраться. Эта мысль толкается, саднит, мешает, раздражает, царапает какие глубины сознания. Это еще не все, это не конец. Выбраться, только вперед, не сдаваться. Смерть не выглядит как старуха с косой. Смерть — это мерзкая, склизкая, тягучая жижа, но потребность еще раз вздохнуть, увидеть, услышать, осязать заставляет биться отчаянно, хватаясь за последние проблески жизни, выкарабкиваясь со всей огромной жаждой быть.

Сквозь борьбу и отвращение внезапно пробивается что-то теплое, мягкое, зарождается где-то внутри и маленьким лучиком начинает прокладывать себе дорогу к свету, к жизни. Я буду жить. Я не проиграю. Не в этот раз. Мелькают как крохотные кадры — улыбка, взмах ресниц, упрямо вздернутый подбородок. Дотянуться, прикоснуться — значит выжить, не сдаться, не проиграть. И я тянусь, изо всех сил тянусь к ней…

Кажется, несколько раз приходя в себя, я ощущал чье-то присутствие. Все время пересыхают и запекаются губы. Грудь разрывает, дышать невозможно и больно. Иной раз чувствую движение, глаза открыть не могу, но ощущаю, что меня везут куда-то. Темнота.

— Мне не дышится, — свой голос слышу, как вдавленный хрип.

— Когда ранение начнет заживать, будет легче. — мужской голос. Бесцветный. Эрудит видимо.

— Почему у меня нет голоса?

— Это тоже пройдет. Ты несколько дней был на искусственной вентиляции легких. Голосовые связки восстановятся. Не напрягайся, тебе надо беречь силы.

Укол в предплечье. Тьма.

— Почему я ничего не вижу?

— Открой глаза, Эрик. — тот же мужской голос. Похоже, молодой мужчина.

— Все равно не вижу. — Дышать все так же не получается. То есть получается, но так, будто дышу в никуда. Или не в себя.

— Это эффект от барокамеры, пройдет в течение часа. Ты поспи.

Опять накрывает темнота. Это похоже на ныряние, вынырнул — свет, нырнул — тьма.

— Где я?

— Ты в Эрудиции. Ты сильно ранен, Эрик. Задето легкое. Барокамера свое дело сделает, плюс тебе регенерацию делали все это время, но еще несколько дней все равно лежать придется. — нежный голос, не тот. Другой. Женский.

— Кто вы?

— Это я, Мелисса. Помнишь меня?

— Да, ты хотела мне отдать… — теплый пальчик дотрагивается до моих губ.

— Тшшшш. Тихо. Не говори. Тебе сейчас важно восстановиться. Остальное потом.

Снова темнота.

— Мне уже лучше. Раньше я видел только черноту, теперь все белое. Давно я тут лежу?

— Да вот уж почти три недели. — Ни х*я себе, однако. — Тебя привезли, пульса нет, крови много потерял.

— Кого-нибудь арестовали? Привезли? Из того рейда?

— Нет, все сбежали в Искренность. Джанин рвет и мечет. Сегодня у нее всеобщее собрание. Приедут лидеры всех фракций. Будет вещать. Я так надеялась, что до того не дойдет. Что ты успеешь всем лидерам показать, какая это сука, чтобы ее убрали, посадили, облили бензином и подожгли, но так или иначе, избавились от нее. Стой, стой, стой, нельзя тебе вставать!

— Ты мне, что ли, запретишь? — поднимаюсь, голова тяжелая и ощущение, что нет шеи, но глаза уже все видят, хоть и размыто. — Я пойду к себе, чего я буду тут валяться как м*дак.

Назад Дальше