Я просто забыл, что у чертовой тачки задний привод. Только и всего. Слишком долго не тестировал заднеприводные машины.
Но, что самое обидное, этот подлец мне не верит. Он делает такое лицо, как будто автомобильный лох – я, а не он. При этом сам даже не пытается выписывать те пируэты, что выписывал я. А что? ему ведь оно и не нужно. Ему достаточно знать, сколько девок поместится в багажнике и на заднем сиденье, и удобно ли раскладываются передние, чтобы поиметь их всех за раз. Притом что ни он, ни его читатели никогда этого не сделают: все они достаточно скучны, сексуально пассивны и в основном женаты.
Ах, да: и еще ему, конечно, нужно знать, на что похожи часы. Точнее, даже не так: похожи ли они на часы, которые в тысяча девятьсот доисторическом году установил на своей яхте Хью Хефнер. Ну или кто там у них сейчас в роли иконы стиля.
Поэтому я даже особо не удивляюсь, когда мы сбиваемся с дороги и оказываемся в мусульманской зоне. Человек, единственным и абсолютным хозяином головы которого могут стать обычные стрелочные часы, рано или поздно тоже должен облажаться. Неважно, в чем именно, – но должен. Вопрос времени.
Митя облажался в том, что пренебрег роуд-мэпом. Я честно пытался играть предписанную отдыхающему водителю роль штурмана. Сличал нечитабельные французские имена собственные на мелкоформатных дорожных указателях с ними же на бумаге. До боли в суставах вытягивал шею влево, чтобы следить за изменениями километража на виртуальном спидометре. Но он решил, что глупо доверять бумажке в эпоху спутниковой навигации. Он потыкал ухоженным пальчиком в сенсорный дисплей, и на месте спидометра появился навигатор.
Я пытался объяснить дураку, что навигатор – одна из последних вещей, которую будут доводить на предсерийных экземплярах. Что, будь он доведен, производитель вряд ли стал бы морочиться над столь доскональным роуд-мэпом. Что границы зон меняются слишком быстро, и даже самую точную технику не всегда успевают прокачать в соответствии с актуальной картой. Но куда там. Мой статус искушенного тест-драйвера после инцидента с заносом низведен ниже плинтуса. И результат не заставляет себя ждать: за очередным поворотом, который Митя лихо проходит на ста пятидесяти с лишним, ровная дорога вдруг превращается в бугристый и латаный, как в СССР, асфальт с трещинами, сквозь которые пробивается молодая трава. А над стремительно приближающимся шлагбаумом реет такого же травяного цвета стяг с вязью и полумесяцем.
Машина останавливается, когда усатый араб в будке-стакане уже передергивает затвор. Будь дорога хоть немного мокрой, нас снова занесло бы столь же эффектно. Но исламскую вольницу дождь миновал, и «Икс Джей» как вкопанный останавливается в десяти метрах от шлагбаума. Араб что-то орет из стакана на родном французском, но мы не знаем французского.
Митя переводит огромный серебристый тумблер, который здесь заменяет рычаг переключения режимов АКП, в положение R, и метров сто гонит задком так, как будто участвует в соревнованиях «кто быстрее убьет новый движок» и на кону не меньше ста тысяч евро. Глянцевые люди – они такие, да. Излишне чувствительные.
По мере удаления автомобиля от поста моему взору открываются следы резины на раздолбанном асфальте: отмечаю про себя, что они почти идеально прямые, то есть на сухой дороге «Яга» практически не своевольничает. Усатый охранник дает очередь в воздух: я ее не слышу, движок ревет слишком громко, но вижу отрывистые снопы над дулом. Вспоминаю, какая кнопка отвечает за люк на крыше, жму и показываю ему фак, тыча в небо среднем пальцем.
– Изхаб иля зубб, йа хауаль![1]– ору в люк, хоть он и не услышит.
Митя пунцов, и это я отмечаю с удовлетворением. 1:1. Потыкав ногтем в сенсорный экран, снова выставляю на панель спидометр, накрываю карбоновую вставку роуд-мэпом и нарочито громко указываю, где и куда поворачивать. Митя теперь не спорит – просто вяло бормочет, что, мол, все это из-за мягкотелости европейцев, которые не прошивают навигаторы на предмет индикации мусульманских зон из соображений толерантности. В принципе он прав. Но я молчу и только бросаю на него презрительно-снисходительные взгляды. Щенок должен понять, что ему еще рано задаваться.
Впрочем, длится все это недолго. Мы, как оказалось, заблудились совсем чуть-чуть: минут десять – и мы на месте.
В ресторане на ипподроме Шантильи нас кормят недосоленным мясом с кровью. На вкус – безвкусно (как и вся французская кухня, кроме каштанов и, возможно, лягушек, которых я не пробовал). Но главное – теперь можно пить. Дальше нас повезут водилы «Ягуар Ленд Ровера». С нас же довольно: мы намотали по сто семьдесят километров каждый, чего, по мнению учредителей этого праздника жизни, достаточно для полного эмоционального слияния с новым «Ягуаром». В принципе, мнение учредителей верно.
Мне достается место возле окна с видом на подъездную аллею. Подъездная аллея вымощена какой-то красноватой крошкой. У входа мельтешит представитель «Ягуара Ленд Ровера» – молодцеватый подтянутый менеджер Леня Кравец по прозвищу, конечно же, Ленни Кравитц. Кравитц ответсвенен за сопровождение пресс-туров – считает нас по головам, завозит в гостиницы, распределяет между нами тачки и следит, чтобы никто не упился раньше времени и сверх нормы. Последнее у него получается далеко не всегда, но со всем остальным парень справляется не так уж плохо.
Леня беззвучно шевелит губами, энергично машет руками, что-то кому-то объясняет по мобильному. Сверху он похож на надувного предрождественского Санту. Таких выставляют на площадях и козырьках зданий, чтобы они под действием теплового наддува взбрыкивали поливинилхлорамидовыми конечностями на потеху публике.
Я с каким-то неземным облегчением открепляю успевший достать меня бейджик с надписью «Alex V. Dyonko, le magazine «Koleso», Russie», бросаю на стол фоткой вниз. Выхватываю у алжирца-гарсона откупоренную бутыль красного вина и жадно присасываюсь прямо к горлышку, проигнорировав фужер. Передаю соседям по длинному столу и с удовлетворением констатирую, что похмелье у всех одинаково. Потому что они выжирают так же некрасиво: морщится даже гарсон. А шел бы ты на хер, эбонитовый мавр, здесь пока еще не ваша локалка. Следи лучше за собой. Так пел Виктор Цой.
Тут дело принимает и вовсе неожиданный оборот. Митя, у которого осталась, видимо, пара лишних евро, заказывает литровый бурбон. Surprize! Божественный Джек Дэниелс медленно стекает по стенкам пищевода, с каждой каплей все глубже и глубже погружая меня в привычное состояние.
Минуты наслаждения прерывает звонок на мой мобильный. Номер, конечно же, не идентифицируется. А как иначе, когда твой родной издательский дом, на благо которого ты отдал лучшие годы и вкалывал не жалея печени, вдруг принял волевое решение бороться с мировым финансовым кризисом путем сокращения расходов на корпоративные номера сотрудников? Оно конечно – нам даже повезло: другие борются с ним, сокращая штат и зарплаты. Однако побочный эффект такого везения в том, что теперь ты почти никогда не знаешь, снимать ли трубку. Половина контактов, накопленных за десять лет, остались на изъятой корпоративной сим-карте, а ты, не очень дружа с техникой, наивно полагал, что все они хранятся в памяти трубы и перенесением записной книжки не озадачился.
Подумав секунд десять, решаю, что раз уж за входящие в роуминге я теперь плачу сам, то пусть звонящий идет лесом, кем бы он ни был. В особенности если это кто-нибудь из начальства – в чем я почему-то почти уверен.
Поблескивая очками в тонкой и почти дорогой оправе, место напротив меня занимает Олег Гладкий из глянцевого журнала FHQ. Фамилия изящно дополняет лысую блестящую голову; хорошие манеры одухотворенного кокаиниста не в силах скрыть интеллигентское презрение к окружающим. Занятный персонаж, страдающий, наверное, от всех зависимостей, от которых вообще может страдать человек. В числе последних, приобретенных уже в эпоху хайтека, – компьютерная, игровая и интернет-зависимость. Мы с парнями шепотом заключаем пари на вискарь: воткнет ли бедолага в айфон сразу же после принятия дозы похмелятора. Разумеется, он втыкает.
– Что пишут, Олежка? – спрашивают его.
– Дома все как обычно, – докладывает Олежка, подняв от айфона подслеповатые глаза и щурясь на нас поверх сползших на кончик носа очков. – На улице Строителей какой-то псих до смерти забил во дворе старика, а потом зашел в офтальмологическую клинику и положил из пушки двух охранников. Генсеку сделали очередную пластическую операцию. Оппозиционеру Гумбольдту снова шьют уголовку по два-восемь-два. Капиталы продолжают утекать из…
– Чур тебя! – стучу по столу. – Ребята просто хотели узнать, что дома с погодой.
– Что с погодой? Все как и должно быть в нашей Сахаре. Сорок четыре, говорит Яндекс. Пекло, – причмокивает Гладкий и, потеряв к нам интерес, утыкается обратно в айфон. Не забыв, впрочем, налить себе еще на два пальца из Митиного комплимента.
К ресторану подъезжает последний из «Ягуаров». Через панорамное стекло я наблюдаю, как Серега Жорин, ведущий радиопрограммы с незамысловатым названием «Тест-драйв», просит напарника погазовать и записывает звук, поднеся к глушителю обернутый в поролон микрофон. Затем, благоухая парами солярки (он тестировал дизельную версию, удлиненная база, три литра, двести семьдесят пять лошадей), входит в ресторан и плюхается на свободное место рядом со мной.
– Ну ты вчера отжег, дорогой, – хлопает он меня по плечу, и в голосе его мне слышится чуть ли не восторг. А привести в восторг сорокалетнего пьяницу, уже слегка подуставшего от жизни и равнодушного ко всему, кроме денег и крепких напитков, не так уж просто. Беда в том, что я, разумеется, не помню, что со мной было.
– Я не помню, что со мной было, – констатирую, наливая бурбон в его фужер. Фужер предназначен для вина, но и черт бы с ним.
– Да ладно!
В следующие несколько минут я узнаю, что вчера вечером за официальным ужином с топ-менеджерами «Ягуара Ленд Ровера» вместо поддержания разговоров о тенденциях авторынка и отложенном спросе я рассказывал, что у Эксла Роуза маленький член, а когда меня спросили, откуда мне это известно, ответил, что от одной гамбургской проститутки. Потом заставил главного ягуаровского дизайнера Пола Хёрли выучить наизусть припев песни трех мушкетеров, записав слова на салфетке латиницей, и, мало того, научил имитировать голос совершенно незнакомого ему Боярского. Потом упал на стол, разбив сразу три стакана и опрокинув тарелку с hors d’oeuvre. Потом – уже после ресторана – залез в багажник «Яги», объяснив немцу-водиле, что мне нужно выяснить его вместимость, и отказывался вылезать, пока не был извлечен оттуда насильно несколькими дюжими молодцами, включая кого-то из топов. Потом, по прибытию в отель, в очередной раз порывался побить Александра Выхухолева, одного из авторитетнейших автожурналистов страны, – но тот от меня убежал. И, наконец, под занавес, уже в полуобморочном состоянии, пытался затащить в номер Джанин, официальное лицо делегации производителя.
При упоминании о последней Джек Дэниелс меняет направление внутри моей измученной глотки, как давеча «Ягуар» посреди двухполосной дороги, и едва не выплескивается наружу. Лицо Джанин хоть и официальное, но неприятное до колик, мужиковатое и вогнутое внутрь; о теле же лучше и вовсе не вспоминать. К тому же, она старше меня лет на пять. А я далеко не юн, вообще-то.
– Только не говори, что я преуспел, – прошу дрогнувшим голосом.
– Не бойся, брат. Ты был в такое говно, что не преуспел бы, даже если бы обнаружил у себя в постели голую Меган Фокс, а на ужин вместо фуа гра сожрал бы виагру. – Жорину явно по душе последний каламбур, и он смеется, поглаживая обтянутое кардиганом брюшко. Больше никто не смеется.
В принципе во всем перечисленном ничего экстраординарного нет. Это понимают все, кто хоть раз оказывался в заграничном пресс-туре в обществе сильно пьющих рыцарей пера. Не то чтобы такое считалось у нас нормой, но и тухлыми помидорами тебя никто за это не закидает. Даже корпоративные зануды из официальной делегации производителя тебя поймут. Их маринуют здесь месяцами. Вдали от родственников, детей и любовниц они плотно общаются с пишущей братией, постепенно дичая и оскотиниваясь не меньше нашего. Да, они пытаются держать марку и нажираются не в ресторане у всех на виду, а в отеле вдвоем – втроем, а то и соло; но от этого лица их с утра помяты не меньше. Уж я-то могу отличить абстинентный синдром от следов обычной бессонницы.
Временами случается, конечно, и нечто из ряда вон выходящее. Какой бы зыбкой и условной ни была грань, за которой кончается терпимость кротких европейских менеджеров, перейти можно и ее. Так случилось, к примеру, с Виталиком Пухейским из «Автоклаксона», который как-то раз заблевал замшевое сиденье раритетного «Мазерати-Мистраль» ценой в полмиллиона евро, предоставленного производителем журналистам, чтобы те лучше прочувствовали исторический дух бренда. И вот это уже было неприятно. Во всяком случае, с тех пор ни в одном пресс-туре Виталик замечен не был. А дух бренда потом очень долго выветривали из салона, я думаю.
– Но это еще не все, – заговорщицки ухмыляется Жорин, меж делом наливая себя очередную дозу душистого бурбона. – Ты еще во время застолья переходил на русский и высказывал все, что о них думаешь.
– Вот как? И что же плохого я о них думал?
– Ты говорил, что они ссаные педики, лживые, косноязычные и закомплексованные. Что они никогда не выскажут тебе в лицо их истинного отношения к чему бы то ни было. И что Пол Хёрли ради сохранения дружественных отношений с прессой и в угоду деловой этике будет сидеть здесь хоть до утра, если ты решишь разучить с ним не только припев, но и всю песню мушкетеров целиком. Будет сидеть, улыбаться и делать вид, что ты – не обычный пьяный мудак, а человек другой культуры, к которой нужно относиться толерантно. И еще ты сказал, что если попросишь Пола Хёрли дать в задницу, он это сделает, потому что ему нужно, чтобы ты написал положительный отзыв про «Ягу» и неважно, какими путями он этого добьется.
Я не могу понять, что забавного находит в этом Жорин. Мне доподлинно известно, что за свою сорокалетнюю жизнь он не только многократно слышал классический делириум в доску пьяного человека, но и сам нес его великое множество раз. Поэтому я удивляюсь совершенно искренне:
– Ну и что же в этом такого?
– А то, – отвечает Жорин, впиваясь резцами в камнеподобную булочку размером с крупный орех (подозреваю, именно такие на самом деле называются французскими, а вовсе не те, которые продаются под этим именем в CCCР), – а то, что прямо напротив Пола Хёрли сидел другой их топ, Питер Сала. До эмиграции его звали Петрик, он закончил школу в социалистической Польше и потом пять лет учился в МГУ. По-русски он до сих пор говорит почти без акцента.
Серега хороший парень, но несколько пугливый и нерешительный. Из серии «кабычегоневышло». Для таких это и впрямь залет: заявить топ-менеджерам компании, пригласившей тебя на халяву на столь пафосное мероприятие, что они суть ничтожества – пусть даже искренне считая, что тебя не понимают. Если уж совсем начистоту, то я и сам на мгновение поддаюсь панике – но лишь на мгновение; спустя секунду меня отпускает. Им плевать, что я сказал. Вот если бы я написал, что «Икс Джей» – плохая машина, тогда они бы не простили. А так – никто не доставит мне неприятностей, во всяком случае, пока я не наблюю на сиденье какого-нибудь предсерийного лимо или эксклюзивного спорткара. Чувство собственного достоинства в нашем деловитом мире уже давно подменено чувством достоинства той или иной купюры. Негативный отзыв в моем издании, отврати он хотя бы десять человек от покупки волшебного представительского седана, – минус миллион долларов в строку «Доходы компании», и Петрик Сала прекрасно это понимает. В противном случае он был бы не топ-менеджером компании «Ягуар Ленд Ровер», а гастарбайтером на лондонской стройке, грызущимся за лишние полтора фунта в час с неграми, литовцами и наркобарыгами из Косово.
– Надеюсь, ему было приятно слушать гадости про своих коллег, – вот единственное, что я могу резюмировать по этому поводу.