Неизвестно, как бы сложилась судьба Кима, расти он в семье, у любящих родителей. Может и утаили бы дар, научили прятаться, чтобы не попал в лапы к особистам. А в детдоме что? Заметили мутнеющие зеркала, своевольничающие отражения, и вызвали комиссию от греха подальше. После проверки Кима увезли в специнтернат. Школу для одаренных детей. Там жилось полегче: кормили сытно, драки и издевательства пресекали, водили на прогулки, разрешали смотреть телевизор. Воспитанников разбивали на группы, по схожим способностям. Вместе с Кимом на факультатив ходила еще одна зеркальщица Аля и двое кукловодов. Занятия были интересными: Киму и Але приносили куски зеркал, из которых надо извлечь информацию, кукловодам — новые игрушки. Зеркала приносили с подвохом. Бывало, бьешься-бьешься — никакого толку. А когда забирают, обмолвятся: «Оно новехонькое, только с завода». Проверяли силу, глубину проникновения в слои воспоминаний. Со временем Ким научился пробиваться за первую завесу, легко отбрасывал бессмысленную шелуху, заставлял гладкую поверхность повторять значимые события: разговоры без свидетелей, угрозы, побои, совокупления. Его хвалили, после окончания интерната переселили в комнату в общежитии, пристроили на скучную работу в архив. Днем Ким вел жизнь бумажной крысы: слонялся среди пыльных стеллажей, копировал рассыпающиеся в прах документы, выдавал справки посетителям, вносил запросы в прошитую книгу — буквы выписывались аккуратным почерком отличника, с идеальным наклоном и нажимом.
Вечером — не чаще раза в неделю — его забирали для выполнения основной работы. Ким перебывал в ресторанах, банях при комбинатах бытового обслуживания, в домах, квартирах, заметно отличающихся стоимостью обстановки. Зеркала были разными — огромными, обрамленными тяжелыми рамами; маленькими переносными прямоугольниками и кругляшками с проволочной ножкой-подставкой; трельяжами, мутными от времени; а иногда привозили к груде осколков, из которой попробуй что-то вытяни.
Ким не знал, как и для чего используется извлеченная из зеркал информация. Накапливали, наверное, факты, способствующие успешным ловушкам. Подтверждали подозрения. Доказательствами в суде картинки в зеркалах служить не могли, но ворохи протоколов, оседавших в кабинетах госбезопасности, грозили серьезными неприятностями тем, кто оставил свои отражения.
Если честно, Ким почти никого не жалел. Пьяных барыг, швырявших двадцатипятирублевые купюры на столы в кабаках, хвастающихся друг перед другом продажей чемоданов прибалтийского мыла или белорусских колготок, он не уважал. От посетителей банно-прачечных комплексов чаще всего тошнило. Лысые старики с отвисшими животами трахали молоденьких девчонок, реже — парнишек, до одури накачанных алкоголем. Ким не видел в этом ни красоты, ни страсти, только пьяную покорность или истерику со стороны молодых, и отвратительную алчность и расчетливость в глазах старичья.
Может, потому своя жизнь и не складывалась? На случки Ким с отрочества насмотрелся, при виде барышень не трепетал: знал, что пригласят начальники красавицу комсомолку в баньку, и она не откажется. Мужчины тоже не привлекали. Ким ценил силу, любил посмотреть на широкоплечие тела с кубиками пресса, но служить перчаткой, которую натянут на член, не хотел.
Женщины за Кимом не гонялись — мелкий, сутулый, с мышиной шевелюрой и тусклыми глазами-бусинками… не герой романа, ох, не герой. А он и не набивался. Пироги, принесенные сослуживицами на работу, игнорировал, на заигрывания посетительниц не отвечал. Выбрасывал бумажки с номерами домашних телефонов и адреса. Нет уж… не сдержишь силу в чужом доме, вызнаешь тайны зеркала, начнет мутить и только бежать.
Так бы и состарился Ким в областном центре, совершая ежедневную ходку в архив, раз в неделю вытаскивая на свет божий зеркальные грешки местных партийцев и вояк, да вмешалась Олимпиада-80. В столицу со всех концов страны согнали кукловодов, псиоников, гипнотизеров, сирен, ворожей, эмпатов и ясновидцев. И, конечно же, зеркальщиков — отражений-то иностранные гости оставят много, только успевай считывать.
Ким отработал на отлично. Вытянул следы двух известных музыкантов и театрального деятеля, барахтавшихся с иностранными спортсменами. Не только барахтались — валюту покупали, дефицитные тряпки: для себя и перепродать втридорога. От звезды эстрады, предпочитавшей чернокожих и мулатов, у Кима сердце ёкнуло. Хорош был собой музыкант, привлекал нестандартной длинной гривой, порывистостью движений и искренностью страсти — отдавался с наслаждением, не стыдясь стонов и искусанных губ. На картинки в зеркалах удалось полюбоваться трижды, потом Кима перекинули в другой корпус Олимпийской деревни, а к музыканту приставили кукловода.
После Олимпиады Кима оставили в столице. Присвоили воинское звание, поселили в лейтенантском общежитии. Прикрепили к группе, занимавшейся расследованием незаконной перепродажи бриллиантов. Ким влип в густую кашу, варившуюся в высших партийных кругах. Когда одно из отражений показало жену министра МВД Светлану Щелокову, он понял, что без потерь уйти не удастся. Это вам не смоленские генералы, воровавшие крупу из солдатских пайков и солярку с аэродрома. Хотя и оттуда могло прилететь — мало не покажется. Но тут, в столице, среди отражений Щелоковой, а потом и Галины Брежневой, стало ясно: дело труба. Пословица: «Паны дерутся, у холопов чубы трещат» явила себя во всей красе. Зимним вечером, по темноте, подошли трое, и даже не просили закурить. Сбили с ног, пинали, как хоккейную шайбу по утоптанному снегу, убедившись, что потерял сознание, оставили умирать. Замерз бы. Спасибо, бдительная бабушка из дома напротив приметила валяющееся тело — сожалела потом, что драки не видела — и милицию вызвала.
Кима отвезли в больницу «Скорой помощи», оттуда, на следующий день, перевели в военный госпиталь. Потянулись долгие дни лечения — один из ударов повредил позвоночник, и врачи поначалу опасались, что Ким не сможет ходить. Спасла молодость — в двадцать пять у организма еще есть резервы. Ким восстановился, сделал первые шаги: сначала на костылях, потом с тростью. И обнаружил, что дар ушел. Зеркала молчали, не туманились, не завлекали призывным шепотом. Показывали положенное законами природы отражение и не больше. Ким пал духом — хоть и не было счастья от способностей, одни беды, а лишиться оказалось больнее, чем с травмированным позвоночником ходить. Генерал, курировавший «бриллиантовое дело», пригнал в госпиталь целый консилиум. И ворожея, и ясновидящий хором сказали, что дар не ушел, просто заснул, чтобы не вычерпать последние запасы, дать Киму оправиться после травмы. На вопрос о сроках оба дружно развели руками. Генерал нахмурился, Ким приготовился услышать слова об отставке, а вышло странно. Вроде и отставка, а вроде и нет.
— Приберегу тебя до лучших времен, — загадочно проговорил генерал и удалился.
На следующий день Ким Иванович Иванов, круглый сирота, воспитанник детского дома, лейтенант особого отдела госбезопасности, скончался от острой сердечной недостаточности. В возрасте двадцати шести лет. Оплакивать Кима было некому, похоронили его за казенный счет, без салюта и прочих воинских почестей. Похоронили и похоронили. А тем временем в отделении для безнадежных больных очнулся и резко пошел на поправку Ким Андреевич Руденко. Сирота, воспитанный бабушкой, лейтенант гвардейского мотострелкового полка, получивший ранение в боях в горном массиве Луркох в Афганистане.
Ким Андреевич Руденко вышел из госпиталя в жаркий день. В пятницу, тринадцатого августа одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года. В пятницу тринадцатого, и только черной кошки не хватало, чтобы перебежала дорогу перед такси.
Несчастливое предзнаменование Ким Андреевич проигнорировал. Сел в самолет, который благополучно вылетел из Москвы и приземлился в Светлодаре. Из аэропорта добрался на такси до своего дома, который они с бабушкой купили как раз перед отправкой полка в Афганистан, с трудом открыл приржавевший засов калитки и вошел во двор.
Чемодан и трость остались под вишнями, в палисаднике, отделявшем дорогу от тротуара. Ким постарался унять дрожь, сделал несколько шагов по двору, огляделся. Несмотря на инструктаж и внешнее сходство с покойным тезкой, он боялся немедленного разоблачения. Зачем генерал провел такую подмену, догадаться нетрудно. Все граждане СССР, обладавшие паранормальными способностями, стояли на учете. Держать в рукаве туза — зеркальщика, не внесенного списки, зеркальщика, которого можно шантажировать проживанием под чужим именем, с чужими документами… ни один генерал от такого не откажется, и не только генерал.
— Ким? — голос из-за забора настиг, ударил в спину. — Кимушка, похудел-то как!
— Здравствуйте, тетя Тася, — чтобы повернуться, пришлось собрать волю в кулак. — По госпиталям лежал, там жира не нарастишь.
Бабка в цветастом платке и байковом халате мелко-мелко закивала, перекрестила издали, успокоила:
— Теперь-то отъешься. В отпуск приехал?
— Комиссовали. Подчистую.
В доказательство Ким шагнул, припадая на левую ногу, чем вызвал новую волну охов и вздохов.
Первый контакт прошел успешно, и Ким, продолжая успокаивать себя, поднялся на крыльцо и отпер дом. Ключ — длинный, массивный — с трудом провернулся в замке. Пахнуло застарелой сыростью, заскрипели доски пола. Ким прошел по узкому коридору, оглядел большую кухню с дровяной печью, умывальник, алюминиевый таз. Заглянул в одну дверь — за ней скрывалась маленькая спальня. Открыл вторую, двустворчатую, окинул взглядом зал. Ни шифоньер, ни сервант с парадной посудой его не заинтересовали. Трельяж. Зеркало на тумбе, пропахшей пудрой и духами. Подпорченная временем гладь, обрамленная рыжими потеками и черными пятнами, затуманилась. Ким закрыл створки, прошептав: «Не сейчас».
Дар вернулся еще в госпитале, перед выпиской. Радовать генерала Ким не стал, решил, что сначала отгуляет долгий отпуск.
Движение за окном, пойманное краем глаза, напомнило сразу обо всем: о брошенном на улице чемодане, о возможной слежке. О том, что надо было первым делом позвонить куратору, а Ким поехал прямо в дом.
На покосившийся забор, разделявший участки, вспрыгнул огромный черный кот. Посмотрел на Кима внимательно, проникая в душу, фыркнул, взъерошился, сбежал, выражая неодобрение коротким воем. Животные чувствовали отклонения от нормы. Ни коты, ни собаки рядом с зеркальщиками не задерживались. И не только с ними — и с кукловодами, и с ворожеями, и так далее по списку.
Животных было невозможно взять под контроль, поэтому мимолетное чувство опасности исчезло — неодушевленные предметы Кима пугали больше. Он побрел за чемоданом, попутно оглядывая двор. Пустая собачья будка, стоявшая на боку кроватная сетка, оцинкованная лейка. Ни тряпичных зайчиков, ни пластмассовых неваляшек, ни деревянных птичек-свистулек. Да и сомнительно, что к Киму с первого дня приставят кукловода. Вот если потянуть пару лет, утверждая, что способности так и не вернулись — тогда жди гостя в дом. Мелькнуло и исчезло воспоминание: как бывший товарищ по факультативу выслушивал отчеты кукол, выполняя задание в Москве. Крохотная, в палец размером, елочная Снегурочка со стершейся с пластика краской, пищала, передавая хозяину отчет о действиях иностранного спортсмена, подозреваемого в спекуляции валютой. Снегурочка пряталась в гостиничном номере, возле батареи. Плюшевый медведь сопровождал спортсмена на прогулках в парке, оставляя клочья шерсти на кустах. Можно было заглушить микрофоны, держаться подальше от зеркал. Избавиться от игрушки, которую кукловод натравил на объект — нельзя. В зайчиков, мишек, снегурочек вселялись души самоубийц, отравленных ненавистью ко всему живому. Плюшевая и пластмассовая нежить преследовала людей, охотно отчитываясь кукловоду. Поговаривали, что некоторые умельцы вселяли душу в посуду, подушки, одеяла, добираясь до самых сокровенных помыслов и действий объекта, но за истинность рассказов Ким не ручался. Он знал тайны, неведомые простому обывателю. Волей-неволей узнаешь, пока учишься и работаешь. При этом огромная часть паранормального айсберга все равно оставалась сокрытой от глаз. Ко многим секретам Ким не имел доступа, и, как любой обыватель, довольствовался слухами.
— Тетя Тася! — крикнул он, ставя чемодан на крыльцо. — Ближайший телефон на универсаме? Позвонить надо, а я уже не помню ничего.
Перед отъездом Кима заставили выучить карту окрестностей. Город он мог не знать — прожил-то всего ничего. Но дорогу к магазину и обратно должен был запомнить.
— На пятиэтажках, — отозвалась та. — Если трубки целы. Кто-то уже второй месяц балуется, отрывает. Ты туда пройди, а если поломано, до универсама рукой подать. Там пяток на стене, какой-то да работает. Мелочь есть или двушку дать тебе?
— Мелочи полный карман, — успокоил соседку Ким.
Номер, по которому он собирался звонить, соединяли с абонентом без проглоченной телефоном-автоматом монеты. Однако соседке об этом знать совсем необязательно.
Чемодан придавил вытертую коридорную половицу. Ким запер входной замок, привыкая к ключу и действию, поковылял прочь от калитки, опираясь на трость. Он примерял карту к реальности. Пятиэтажки. Три кирпичных дома. Ведомственное жилье железнодорожников. В одном из домов на первом этаже сберкасса, продовольственный и промтоварный магазины. Кажется, еще «Кулинария». Это надо проверить на месте.
Ким медленно и осторожно пересек вымощенную булыжником дорогу: ни «зебры», ни потока машин. Пошел вперед, по узкой, изъеденной ямами и трещинами полосе асфальта — тротуару между одноэтажными частными домами и палисадниками. Переулок Тенистый оправдывал свое название. Над головой смыкались ветви деревьев, тянувшихся из дворов на улицу и наоборот. Здесь не росли ни ели, ни клены, ни тополя. Сплошь плодовые — вишня, слива, алыча — и море цветов. Ким рассматривал палисадники, старички и старушки, коротавшие вечер на лавочках рядом с калитками, рассматривали Кима. Отглаженную, с иголочки, форму. Погоны. Трость. Кто-то поздоровался. Ким пожелал доброго вечера в ответ. Приветствие могло означать личное знакомство, а могло отражать любопытство и почти сельское добродушие. О конфликтах и подозрениях соседей Ким должен был сообщать куратору. Пара дней пройдет, и видно будет — приняли или не приняли. Скорее всего, примут и поверят. Генерал всё правильно рассчитал.
Вторую дорогу Ким переходил с осторожностью. Движение интенсивное, не скажешь, что улицы квартал разделяет. Светофора нет. Троллейбус пролетел, не сбавляя скорости перед «зеброй». Так бы и стоять Киму на разделительной полосе, спасибо, дед на «Москвиче» притормозил и пропустил.
Телефонные будки он увидел издали: яркие, красно-желтые, приметные, несмотря на облупившуюся краску. Трубка уцелела только на одном телефоне, вторую обрезали. Ким вошел в будку, прикрыл за собой дверь, отсекая часть уличного шума. Снял тяжелую темно-коричневую трубку. Есть гудок! Он набрал номер, дождался нейтрального приветствия, проговорил пароль: «Разбитое зеркало». Куратор потребовал отчет. Ким доложился — сжато и преувеличенно бодро. Выслушал обещание: «Завтра к вам заеду» и с облегчением повесил трубку на рычаг. Стекло в двери помутнело, явило вереницу лиц, беззвучно шевелящих губами. Ким стер лица легким движением руки, и побрел к магазину, обуздывая дар — только и не хватает, чтобы кто-то обратил внимание на неправильные отражения в витринах! Пойдут слухи по району, потом от куратора не отвяжешься.
Первый этаж добротной кирпичной пятиэтажки занимали сберкасса и три магазина. Галантерейный, овощной и продовольственный. «Кулинарии» не было — то ли переехала, уступив место овощному, то ли информатор что-то напутал. Ким вошел в дверь, косясь на силуэты отражений. Нормально. Лотки с сухофруктами, сетки с мелкими яблоками и картошкой, свекла, морковь. Ким соблазнился початками кукурузы, сваленными кучей в углу магазина. С трудом присел, выбрал пяток с хохолками светлых нитей — молочной спелости, и замер. Как нести? Авоську-то он не прихватил.