Про дно
Пространство играет светом.
Состояние схожее с погружением на дно бассейна. Сначала прыжок и полет длиною в секунды. До соприкосновения с водой жизнь на мгновение замирает. Кончики пальцев обдает холодом, он поднимается выше по телу. Закладывает уши. Задерживая дыхание, опускаюсь на дно. Открываю глаза – над головой блики солнца и проплывающие тела других ныряльщиков. Их очень много…
Про боль
Больно. Тяжело дышать. В груди спазмы. Слышу, как надрываются легкие.
Открываю глаза. Светло как в раю. Белый цвет стен давит на мозг.
Мрачные взгляды родителей пробуждают страх.
- Привет, – шепчу я. Во рту точно Сахара, перед глазами млечный путь, голова раскалывается, как кокосовый орех.
- Эй, смотрите, кто проснулся, - улыбается отец.
Он плакал? Мешки под глазами, осунувшееся лицо, щетина.
- Мы так волновались, - дрожащий голос мамы, который излучает серость, уныние или обреченность.
- Ну, как ты? – спрашивает папа.
- Хреново…
Пытаюсь вспомнить, что произошло.
День Рождения Троя. Я обещал сходить с ним на «Американские горки». Помню, переходили вместе дорогу, было жарко… и все.
- Трой, - ищу его глазами.
Брат с опаской подходит ближе, нижняя губа дрожит от страха и надвигающихся слез.
- Эй, мужик, ну ты чего? – пытаюсь улыбнуться.
- У тебя кровь из носа полилась, - мямлит он. – А потом ты упал…
Мозолю их взглядом.
- Он очень перепугался, - объясняет мама.
- А что случилось-то?
Сосредоточенная тишина.
Слабость. Внутри меня нехилая слабость, тяжело пальцем пошевельнуть.
Отец кивает маме, и она, взяв брата на руки, выходит из палаты.
- Пап, - зову я. – Что произошло?
Как необычно наблюдать за своим стариком. Никогда не вглядывался в черты его лица. У него, оказывается, так много морщин! Некоторые глубокие, на лбу, другие едва заметные в уголках глаз.
- Сын.
А сейчас его лицо выражает столько эмоций, будто внутри идет борьба с самим собой, он подбирает правильное слово, строит предложение. Кажется, седины стало еще больше, чем было три минуты назад.
У папы красивая рука, ладонь внушает уверенность. Ладонь. Внушает?
- … все будет хорошо, - едва слышно говорит он.
В отце меня всегда поражало его спокойствие. Чтобы в жизни не произошло он, каким-то чудом, умел сохранять хладнокровие.
Но не в этот раз…
Про ветку
- А когда ты умрешь? – как бы невзначай роняет Трой.
Сидит в моих ногах и крутит в ручонках игрушечного робота.
- Ты ведь умрешь?
Вопрос с надеждой в голосе? Или с иронией? С горем?
Он не понимает. Жизнь без опеки или назидания старшего брата, скорее всего, Трой станет взрослее, мужественнее.
- Умру, - сухо.
Бессмысленным взглядом цепляюсь за окно - яблоневая ветка царапается о стекло, просится, чтобы впустили в душную, пропахшую моей болезнью комнату.
- Когда? – уточняет брат.
- Скоро… а ты бы этого хотел?
Трой думает, даже перестает играть с роботом. У братишки серые глаза и черные волосы. И он весь такой черно-белый и невзрачный, до сих пор требует защиты, опеки. Слишком сосредоточился, а я зря спросил. Не надо было.
- Нет… - его наивная искренность.
Стук в дверь. Трой отвлекается и слезает с кровати.
Это мама.
Она не теряет надежды и пичкает меня философией жизни, просвещает религией, в которую на днях обратилась, чтобы выудить у сил небесных спасения. Заставляет меня двигаться, ходить. Убеждает себя, что мне это поможет. Очень хочется ей верить. Мама же не обманет.
- Ух, у тебя душно, - голос у мамы бодрый и мягкий.
Окно впускает внутрь холодной октябрьский воздух, заставляет меня подтянуть одеяло к подбородку. Холодно, жутко холодно. Иногда дрожь такая, что чувствуешь себя каким-то наркоманом. Даже сидя в ванной, я, временами, не могу согреться.
- Может, спустишься вниз? – спрашивает она, погладив Троя по голове, который уселся лазить в интернете. – Пообедаем вместе.
- О-кей, - неохотно соглашаюсь, только чтобы мама не расстраивалась.
Про девочку
Я в больнице и не свожу глаз с девчонки сидящей рядом. На ней нет лица, смотрит перед собой, тонет в собственных мыслях, обняв ноги руками, что-то ждет. На выцветших джинсах две большие дырки у колен обнажают смуглую кожу.
Напротив, у дверей палаты моя мама разговаривает с врачом и периодически кидает на меня взволнованный взгляд, как бы сообщая лишний раз: «Никому тебя не отдам».
Вчера она установила для меня особую диету: ничего жареного, никаких консервов, никаких, ничего, никаких… наивная у меня мама, поверит во что угодно, лишь бы я выздоровел. Как только она узнала о вердикте врачей, быстро решила наладить хорошие отношения с Богом.
Каждый день мать говорит мне, что выгляжу я лучше. А если буду стараться и думать о хорошем будущем, буду сам себя настраивать на все самое лучшее, то болезнь отступит. Господь не позволит забрать непорочную юную душу. Восемнадцать - это так мало для смерти или, наоборот, слишком много.
Девчонка вздыхает и скучающим взглядом блуждает по больничному коридору, на мгновение задерживается на моей матери, наверное, делает про себя какие-то выводы.
Она поворачивает голову в мою сторону, но, как только встречается со мной глаза в глаза, в смущении отворачивается.
Хочется поздороваться с ней, услышать голос, утешить. Актер-то она не ахти, волнение налицо, хотя может и не старается его скрыть.
Время влияет на мироощущение, сейчас мы вдвоем с этой девушкой его торопим. Минуты в ожидании тянутся вечность, и находиться в больнице просто невозможно. Но, если остановиться и задуматься, каких-то полгода, покажутся короче чем эти минуты …
- Ну, а тебе сколько осталось? – такое ощущение, что в этот вопрос она вложила все свое умение незаинтересованности, будто мы два зека и она спрашивает, скоро ли меня выпустят на волю. Вопрос о смерти, в ее понятии, должен стать таким же обычным, как вопрос о погоде.
Никак не отвечаю.
- Извини… - шепчет она и мирится, больше не принимать попыток завязать со мной разговор.
- Полгода, - отвечаю я, сглотнув, потому что во рту сильно пересохло.
Пауза. И она снова с новым вопросом:
- Боишься?
- Не знаю, – мне удается сказать более безразлично, чем ей. - А ты?
- Очень…
Я подсаживаюсь ближе и обнимаю ее за плечи.
Про дерьмо
Как это глупо!
Глупо, что какие-то чувства вдруг появляются перед непосредственным концом жизни. Зачем это все нужно сострадание, любовь? Раньше, я бы никогда не позволил себе обнимать совершенно незнакомую девушку, просто так, чтобы подбодрить, ну, если только не когда пьяный. В таких случаях я зачастую получаю от девушки по щам, так как веду себя совсем не как Ромео из книжки, а как пьяное быдло.
Никогда не уделял внимание таким мелочам, что кому-то может быть плохо. Вот, вроде, гляжу на человека, он идет, например, на работу, и полностью закрыт от меня. Его лицо не выдает никаких эмоций и понять, что у него на уме никак не смогу. Даже если очень захочу. А здесь. Может из-за того, что у нас есть общая проблема, решить мы ее не в силах, но как-то друг другу помочь возможно.
Маркером на листе А4 - буква Ж, за ней аккуратная И, потом З, Н, Ь и корявым, грубым, неотесанным почерком «ДЕРЬМО», три раза подряд «ДЕРЬМО». «ДЕРЬМО». «ДЕРЬМИЩЕ».
Я ей соврал, чтобы не показаться трусом, хотя можно было бы и признаться. В этом нет ничего постыдного. Ведь я боюсь. До нервной дрожи в коленках, до посинения боюсь умереть, не хочу.
ХОЧУ ЖИТЬ – за «дерьмом» пойдет. Может, раз пять напишу.
А потом упаду в кровать, обессиленный от безысходности. Упаду и укроюсь с головой одеялом, а сам буду слушать. Возможно, кто-нибудь из друзей обо мне вспомнит и позвонит узнать, как дела.
В комнату, со стуком и по очереди, заглядывают: мама, папа, Трой, папа, Трой. Снова, мама, мама, папа, мама, Трой. Я говорю им, что хочу отдохнуть, а, оказывается, отдыхаю третий день подряд.
И в таком же темпе пролетела целая неделя.
Ломит все тело, тяжело было дышать, шевелиться. Или просто лень.
Нередко за эту неделю, я вспоминал ту девчонку, с рваными джинсами у колен. Наш пятиминутный разговор, а потом длительная тишина, в обнимку. Но столько в тишине было красноречия.
Про прогулку
- Дерьмо, - Трой читает вслух запись на листе. Я сдергиваю с лица одеяло и смотрю на брата, он расплывается в довольной улыбке.
Трой уже давно вышел из того возраста, когда им все умилялись, но сам почему-то продолжал косить под несмышленыша. Главное, чтобы не заигрался, а то вырастет мамсиком.
- Пошли гулять, ты обещал показать мне плотину!
- Пф… - фыркаю я и, перевернувшись на другой бок, мямлю. – Ты ее сто раз видел.
Но брат и не думает отступать. Он садиться на край кровати и тычет пальчиком в спину.
- Да ладно тебе, пошли, - мой брат – святая простота.
- Ты видишь, я болею.
- Я тоже, - он демонстративно кашляет в кулак.
- Отвали.
- Я маме скажу. Ты с моего дня рождения обещал, - скулит Трой.
- Нытик, - усмехаюсь, не поворачиваясь в его сторону.
- Ну, пожалуйста.
- Нет! Мне тяжело.
- Ничего тебе не тяжело, тебе просто плевать. Я маме скажу, - выпалил брат.
- Говори, - так же угрюмо и безразлично отвечаю.
- Ну и умирай тут, - кричит Трой, бьет меня кулачком, и убегает из комнаты, хлопнув дверью. Сейчас придет мама или папа.
Или мама, или папа скажут, чтобы я погулял с братом, это пойдет мне на пользу. Пока еще тепло, надо выходить и дышать осенью.
Про плотину
Плотина – наваленная куча веток, пресекающая путь худенького ручейка в нашем лесу. Трой почему-то любит это место, да и многие дети его возраста часто тут ошиваются, так сказать, место сходки малолеток.
У брата есть любимое занятие, свое личное. Каждый раз как мы сюда приходим, он со скрупулезностью самого настоящего бобра находит новые ветви и аккуратно укладывает их на самую макушку уже большой плотины.
- Когда ты умрешь, я ее сломаю, - признается он, с гордостью рассматривая плотину, точно свое детище.
Когда Трой говорит о моей смерти - в последнее время все чаще и чаще - это выглядит по-своему смешно. Нелепо слышать такие заявления из уст младшего братишки, поэтому смерть кажется детской забавой. С Троем рядом мне не так страшно.
- Зачем? – спрашиваю, рассматривая плотину, она мне никогда не нравилась.
- Не знаю.
Глупый вопрос, глупый ответ. Вопрос, чтобы поддержать разговор, ответ, чтобы от него избавиться.
- Иди, играй, - отпускаю и сажусь на мелкую траву у толстенного дуба.
Трою и не нужен был повод. Кажется он рванул к своей любимице еще до того, как я что-то сказал.
Честно признаться, родители правы, на свежем воздухе чувствуется легкость, а в лесу так и вообще уверенность, что все это страшный сон и скоро он кончится. Тем более, сегодня на редкость теплый день.
По моей руке ползет пугливая божья коровка, часто-часто перебирает ножками по завитушкам и линиям на ладони. Путешествует от пальца к пальцу, потом набычивается, поднимает задницу и взлетает, теряясь из поля зрения. Кажется, она полетела направо. Смотрю в сторону - та самая девчонка из больницы, помахав рукой в знак приветствия, направляется ко мне.
У нее красная кофта с серебристой анархией, весело сверкающей на лучах осеннего солнца. На этот раз не рваные джинсы, а клетчатая красно-черная юбка, доползающая до самых пяток.
- О, привет, - тепло улыбается она. – Под деревом не занято?
Я подвигаюсь и смущенно отвечаю:
- Не ожидал тебя здесь увидеть. Как дела?
Она села рядом, облокотившись на ствол дерева, и вытянула ноги.
- Нормально. Твой брат? – кивает в сторону Троя, который как раз взгромождал новую палку на вершину плотины.
- Угу.
На этот раз молчать вовсе не хотелось. Но, как назло, все возможные темы для разговора начинались лейкемией и заканчивались ей же. И мне кажется, что девчонку мучило то же негодование.
- Угораздило нас, - тоскливо шепчет она, не отрывая взгляда от работы Троя.
- Да уж. Ты здесь недалеко живешь? Никогда раньше тебя не встречал, переехали недавно? – спрашиваю почти безразлично, пытаясь подражать отцовскому хладнокровию.
- Да нет, живу тут давно. Может, встречал, но не обращал внимания, мы, наверное, учились в разных школах, - охотно ответила девушка.
- Наверное.
Короткая пауза. Трой, точно древний шаман, плясал возле жертвенного алтаря, плотины. Смешно наблюдать за игрой брата, он здорово поднимает настроение.
- Знаешь, я хотела сказать тебе спасибо. Ты мне тогда очень помог, - тихо признается моя собеседница.
Немного смущаюсь, но ответа не нахожу.
- Кстати, как тебя зовут? – неуверенно интересуюсь.
- Михаль.
- Хм. Необычное имя.
- Не вижу ничего необычного, - смеется она. – Я родилась в Израиле, там это имя распространено.
- Ясно. А я Феликс.
Девушка отводит взгляд от брата и улыбается, так тепло и искренне, что я тоже улыбаюсь ей в ответ.
- Приятно познакомиться, Феликс, - как-то таинственно шепчет она.
Трой украдкой поглядывал на меня и Михаль и кидал мне якобы незаметные знаки, вызывая на щеках игру румянца.
Про точки
… - я ставлю точки.
Много точек.
Точки, точно сыпь, проказа, саранча! Они повсюду. Вся стена в маленьких точках.
Зачем? – Перемены. Селезенкой чувствую.
Из головы не лезет Михаль. Наше с ней знакомство, наверное, хорошо сказалось на обоих. Вернувшись домой, я чувствовал небывалый подъем, так хорошо давно уже не было. Но главное - удалось, наконец, забыть о болезни.
И лишь сегодня вновь ощутил то недомогание, терзавшее последние месяцы, ту тошноту, усталость и головную боль. В моей крови явно было пониженное количество хорошего настроения.
Но вот, в руках номер ее телефона,… точнее на руке, записанный красной гелиевой ручкой, чудом не стерся – знак? А набрать, позвонить, что сказать? – в мыслях точки. Я решил ставить точки до тех пор, пока не придет какая-нибудь идея.
«…»
До сих пор не пришла. Голова точно воздушный шар, либо лопнет, либо взлетит.
Стук в дверь.
Раньше родители не стучали, они просто входили, не боясь меня потревожить. Но зачем сейчас? Зачем надо стучать?
Отец. За это время он немного осунулся. Отрастил глупую бородку, которая кое-где была щедро истыкана седыми волосками.
Он обводит взглядом мою комнату, но по поводу запачканной стены молчит.
- Сын, может ты что-нибудь хочешь?
Весь прикол в том, что чем больше я чего-то там хочу – тем лучше. Если я чего-то хочу, значит, на то есть моя воля, стремление, цель. Поставленная цель, сугубо в родительском понимании, закаляет желание жить, ну и, конечно, по мнению мамы, Господь Всемогущий в кой-то раз не позволит забрать такое юное дитя. Мне приходиться выдумывать для себя нужду, чтобы родители не поднимали кипеша.
Однажды я отказался, так они зачем-то начали по очереди тащить в мою комнату все, что попадалось под руку. И с глазами игрока в покер отговаривались одними и теми же скупыми словами:
- Я думала, тебе понадобиться стакан воды.
- Телевизор в комнате пригодится.
- Книги.
- Цветы.
- Икона!
Странность века – исполнять желания умирающего человека. Зачем? Легче ему от этого уже не станет. Зачем, например, этим бедолагам покорять Альпы или прыгать с парашютом? Это не нужно. Мне точно. Хотя… постойте-ка.
- Пап, ты можешь дать мне денег? – интересуюсь, не отрывая взгляда от стены.
- Денег?! – озадачивается отец. Вероятно, он ожидал услышать что-нибудь другое.