– Чего только по этому ящику не наслушаешься, – сказал Штолленберг, вращая ручку настройки большого радиофонографа, который стоял рядом с диваном Хейне.
– Да, я люблю послушать хорошую музыку. А ты, полагаю, интересуешься новостями спорта.
– Ну, не такой уж я примитивный человек, – сказал Штолленберг.
Хейне поставил пластинку – сцену смерти царя из оперы «Борис Годунов» в исполнении Шаляпина. Мусоргский был его любимым композитором – таким восхитительно простонародным.
– Чья это картина? – спросил Тайхман.
– Это Рембрандт, «Мужчина в золотом шлеме». Оригинал находится в Музее кайзера Фридриха в Берлине. Но это хорошая копия.
– Я в этом не очень разбираюсь. А это кто?
– Шопенгауэр.
– Твои кактусы совсем запаршивели. Их надо полить.
– Что-что?
– Кактусы у тебя запаршивели, не видишь, что ли?
– А… Вполне возможно. Я в этом ничего не понимаю, – произнес Хейне.
Они написали заявления. В качестве рекомендующих лиц Тайхман и Штолленберг назвали отца Хейне, министра и адмирала Редера.
– Его-то они точно не спросят, – заявил Хейне.
– Но они потребуют документы об образовании.
– А ты напиши: «Высланы».
– Но они же их никогда не получат.
– Знаю. Но ты все равно можешь это спокойно написать. В войну у них хватает других забот. А этому министру надо подсуетиться, если он хочет, чтобы его сынок стал доктором.
– Здесь говорится, что для подачи заявления тебе должно быть семнадцать лет, – сказал Тайхман, – а мне еще только шестнадцать.
– Об этом позаботится министр, – заявил Хейне. – Ты выглядишь на все двадцать.
– А мы получим первоклассную рекомендацию от нашего селедочного капитана; прямо сейчас ее и напишем, – заявил Штолленберг.
Внизу кто-то заиграл на фисгармонии, затем послышалось пение: «А теперь отдохните, все леса, поля и города, весь мир погружается в сон…» Хейне спустился в кладовую и вернулся с тремя бутылками божоле. Они начали пить и, когда завыли сирены воздушной тревоги, ничего не услышали. Люди внизу тоже продолжали петь, как ни в чем не бывало.
– Ария царя слишком длинная, – сказал Тайхман. – Я помню ее еще с детства.
– У тебя, должно быть, очень хорошая память.
– Давайте его выключим. Я поставлю другую пластинку.
– Поставь что-нибудь приличное.
– Нет, лучше неприличное.
Хейне поставил маленькую пластинку и прибавил звук. Голос девушки пел: «Что ты делаешь со своей коленкой, дорогой Ганс…»
– Схожу-ка я за Молли, – сказал Хейне.
Девушка выпила с ними за компанию. Она была в строгом черном платье и белом фартуке. Когда пение внизу возобновилось, Хейне поставил пластинку с танцевальной музыкой, и Молли пошла танцевать. Движения ее были неуклюжими и неуверенными; вскоре она растянулась на полу, но даже не ушиблась в своих многочисленных одежках. Когда она поднялась и потянулась за новой рюмкой, Хейне произнес:
– Тебе уже хватит, лучше потанцуй еще, это тебя отрезвит.
Тогда она задрала юбку и стала изображать балерину, но все время падала. Штолленберг не мог оторвать от нее глаз. Хейне курил сигареты и равнодушно наблюдал, как Молли встает, падает, снова встает и снова падает. Когда она шлепнулась особенно тяжело, он заметил:
– Не шлепайся так громко, там внизу, как-никак, церковь.
Прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги.
Тайхман открыл окно. На улице уже стемнело. Воздух был влажным и душным; дело, похоже, шло к дождю. Верующие прощались у входа. Когда они разошлись, профессор взял лейку и стал поливать газон.
– Мне раздеться? – спросила Молли.
– Можешь не торопиться, – ответил Хейне.
При расставании профессор Хейне вручил Штолленбергу галстук.
– Прошу вас, поймите меня правильно – этот галстук подойдет вам больше.
Штолленберг тут же надел его.
У ворот сада Хейне заявил:
– Завтра утром я отошлю наши заявки в Киль; рекомендации старика пошлем позже. Я буду на борту к десяти. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи всем, – сказал Тайхман.
Когда они остались наедине, Штолленберг предложил пойти к девочкам.
– Это что, выкрутасы Молли на тебя так подействовали?
– Молли меня не волнует. Я просто не пойму, почему мы должны в тоске глядеть на луну, пока Герд будет шикарно проводить время?
– Значит, все-таки Молли.
Они отправились в квартал красных фонарей.
Сначала они с трудом ориентировались. Вокруг было темно, уличные фонари притушены. Первый же дом, куда они зашли, был так переполнен, что им пришлось бы долго ждать своей очереди, и они решили уйти отсюда.
– Мальчики, приходите через час, места будут, – крикнула им вслед мадам.
– Слишком долго ждать, – ответил Штолленберг, ухитрившись не покраснеть.
– Ты, похоже, здорово озабочен.
Тайхман удивился, как сильно подействовали на Штолленберга несколько бокалов красного вина. У следующего дома стояла группа моряков торгового флота – им удалось прорвать блокаду, объяснили моряки. Они только что прибыли из Южной Америки и намеревались поправить здоровье.
– Хорош хвастаться, – сказал Тайхман.
– А кто хвастается? Мы дважды уходили от английских эсминцев – дважды.
– Должно быть, это были очень тихоходные эсминцы, – заметил Тайхман.
– Скажешь тоже. Приходилось давать полный ход. Один из эсминцев открыл по нас огонь, но не попал.
– Ваше корыто, должно быть, слишком маленькое, чтобы в него можно было попасть, – усмехнулся Тайхман.
– Заткни свою глотку. Судно большое, но тоннаж засекречен.
– Небось какая-нибудь шлюпка, – гнул свое Тайхман. – Такая малюсенькая, что англичане ее даже не заметили, а стреляли просто так, чтобы проверить свои пушки.
– Ты называешь танкер в 12 000 тонн шлюпкой?
– Ого. А ты говорил, что тоннаж засекречен.
Не дожидаясь начала драки, Тайхман и Штолленберг двинулись дальше.
– Если ты будешь нарываться на драку с каждым встречным, – заметил Штолленберг, – то мы никогда не закончим свое дело.
В следующем доме они уселись за маленький столик. Девушки работали наверху, и, когда одна из них спускалась, ее тут же перехватывал кто-нибудь из посетителей. Штолленберг заказал два стаканчика шнапса. Когда их подали, оказалось, что это двойные порции.
– Дороговато будет, – заметил Тайхман.
– Я плачу.
– Только за выпивку?
– Нет, за все.
Немолодая женщина без двух передних зубов переходила от столика к столику, убеждая господ немного потерпеть – с минуты на минуту должны появиться две очень интересные девушки.
Чтобы посетители не скучали, в зале появилась обнаженная танцовщица. Но она была недоступна. Женщина без передних зубов с извинениями пояснила, что контракт с этой девушкой предусматривает только танцы, что она состоит в законном браке и довольно обеспечена.
Штолленберг заказал еще шнапса.
И снова им подали двойные порции.
– Я не заказывал двойные.
– А у нас здесь только такие, – ответил официант.
– Я не против, – сказал Тайхман.
Штолленберг опрокинул рюмку.
– Я думаю, с выпивкой дело пойдет легче, – ухмыльнулся Тайхман.
Мимо их столика прошла миленькая девушка и улыбнулась им, но ее заграбастал посетитель средних лет, который пришел раньше.
– А они ничего, – заметил Штолленберг.
– Эта девушка улыбнулась не тебе, а мне. – Тайхман проглотил свой шнапс. – У тебя, должно быть, плохо с глазами.
– А вот и профессионалки…
Прибыло подкрепление. У одной из девушек было расплывшееся тело, похожее на губку, огромные ляжки и торчащие колени. Ее напарница – сплошные кожа да кости.
– Я беру блондина, – сказала толстуха и уселась на колени к Штолленбергу.
Настоящая бочка, подумал Тайхман и не смог удержаться от смеха, увидев выражение лица Штолленберга. Тот неподвижно сидел на своем стуле.
– Я думаю, у тебя давно уже никого не было, – сказал Тайхман.
– Разве так приветствуют даму? – спросила губка.
– Это возмутительно, просто возмутительно, – завопил один из посетителей. – Я пришел раньше этих молокососов.
– Евгений, не ори так громко, – одернула его губка. – А то у тебя будут проблемы с Луняшкой.
Из-за бара появился гигант с огромным пузом, лысой головой и крохотными ушками, торчащими как ручки у кастрюли.
– Эй, Луняшка, ты там полегче, он уже поддатый, – произнесла губка.
– Господин, – принялся увещевать беспокойного клиента Луняшка. – Это уважаемое заведение, и на нас никогда не жаловались, поэтому попрошу вас вести себя прилично.
– 3-заткнись! – взревел Евгений. – Ты, жопа с ушами!
– Я, пожалуй, проигнорирую это замечание, – сказал Луняшка.
– Евгений, спокойно, – вмешалась губка, а Луняшке добавила: – Он потом перед тобой извинится.
Луняшка скрылся за стойкой.
Евгений еще раз назвал это возмутительным.
– Успокойся, Евгений. Мы с этими мальчиками мигом закончим, и тогда настанет твоя очередь, – пообещала худышка.
Они запросили десять марок.
– Да вы спятили, – заявил Тайхман.
– Сегодня большой наплыв посетителей, поэтому цены соответствующие.
– Да у нас и денег-то таких нет, – поддержал приятеля Штолленберг.
– Ну ладно, так уж и быть, девять.
– Пятерка, и ни пфеннигом больше, – отрезал Тайхман.
– Мы так дешево не обслуживаем.
– Пять марок – это куча денег.
– Ладно, пойдет. Вы хорошие мальчики. Да и для начала неплохо. Как ты считаешь, Мариан?
– Сюда входит и стоимость выпивки, – произнес Тайхман.
– Бог ты мой! Может, ты хочешь, чтобы мы заплатили еще и за то, чтобы вы пошли с нами наверх? – завопила худышка.
– Девчонки, не шумите. Это же новобранцы, у них денег-то почти нет, – сказал пожилой моряк с торгового флота.
– Мы с флотилии тральщиков, – уточнил Тайхман.
– Это хорошо, ребята. Сейчас война, так что не важничайте, берите то, что можете взять. Я заплачу за вашу выпивку. Так что все в порядке.
– Спасибо, дружище, – сказал Тайхман. – У нас действительно с деньгами туго. Мы еще не были…
– Забудьте об этом.
Тайхман и Штолленберг встали. Тайхман подумал, что ему было бы гораздо лучше без подарка профессора, и попытался запихнуть пакет в карман.
– Чего это у тебя там?
– Это подарок тебе, – сказал Штолленберг, которому тоже надоело таскать с собой пакет.
Девицы развернули сверток.
– Послушай, что это такое? «Свет и сила для побед!» Ха-ха!
– Вы что, пришли сюда прямо из воскресной школы?
– Полегче.
– Да они извращенцы, – завопил Евгений. – Это же надо додуматься – притащить в бордель Библию.
Через секунду он валялся под столом – Тайхман вмазал ему в челюсть.
Луняшка живо выскочил из-за стойки бара. Тайхман подумал, что сможет вырубить его, если врежет в подходящее место. А пока Луняшка будет в отрубе, они смоются. Он нанес Луняшке удар коленом в бедро, тот вскрикнул и упал. Еще один малый, которого Тайхман до этого не видел, получил удар в подбородок и рухнул рядом с Луняшкой. Тайхман вовремя заметил официанта, заходящего сзади, чтобы накинуть грязную салфетку на шею Штолленбергу. Тайхман врезал ему ногой по самому чувствительному месту. Официант схватил себя руками между ног, слегка наклонившись вперед и открыв подбородок, и Тайхман успел нанести ему в челюсть увесистый свинг, который полностью вывел официанта из строя. Луняшка пришел в себя и запустил бутылкой в Штолленберга, но тот успел пригнуться, и бутылка угодила в только что вошедшего посетителя. Тот свалился на пол, а Луняшка, получив от Штолленберга удар ребром ладони по шее, снова вырубился. Штолленберг потащил Тайхмана к выходу.
– Классная драка!
Он заправил галстук в рубашку и сунул свои часы в карман. Затем швырнул в центр зала несколько стульев, а вслед за ними запустил маленький столик. Штолленберг без разбора обрабатывал ножкой стола любого, кто к нему приближался. И вдруг Тайхман увидел ту миловидную девушку, которая недавно бросала на них обнадеживающие взгляды. Она спускалась по лестнице, одетая лишь в короткий жакет и туфли на деревянной подошве. Она крикнула: «Полиция!», но, похоже, остальные ее не услышали.
Тайхман и Штолленберг вышли из борделя. У дверей остановилась полицейская машина, и из нее выскочили стражи порядка. Тайхман обратил их внимание на то, что творилось внутри заведения.
Завернув за угол, Тайхман и Штолленберг пробежали несколько сот метров, а затем легкой походкой направились в гавань. Шел дождь, но их это не волновало.
На следующее утро Штолленберг свесил с койки белокурую голову и поинтересовался:
– Надеюсь, ты хорошо отдохнул?
– Спасибо, хорошо, – ответил Тайхман.
– Я отлично выспался. Должно быть, вино, шнапс и драка пошли мне на пользу. Скажи, а неплохие вчера вечером были ребята.
– Еще какие неплохие.
– А девочки так себе, правда?
– Точно.
– Совсем не в моем вкусе. А у Евгения рожа просто отвратная.
– Сомневаюсь, чтобы она стала лучше после драки.
– Точно. Ты его основательно отделал. Зато теперь зубная боль не будет мучить. Ты только подумай, все по роже получили, кроме нас. Славный вечерок, а?
– Именно так, – подтвердил Тайхман.
Вошел Хейне.
– Доброе утро, господа. Полагаю, вы читали перед сном Писание. Вот такой он, мой старик; раздаривает Библии, словно цветы. У него это бзик какой-то.
– У других и похуже бывает, – заметил Тайхман.
– Да. Например, капитан не дает мне рекомендацию. Я только что от него. Тебе он напишет, а мне нет. И все из-за моего гнусного языка, сказал он, и еще из-за того, что я оскорбил Дору.
– Не переживай, – успокоил его Тайхман. – Я все улажу.
– Ее здесь больше нет.
– Я знаю, но она придет сюда обедать. Я поговорю с ней.
– Только не ползай перед ней на брюхе. Не так уж мне и нужна эта рекомендация. По правде говоря, я рад, что высказал ей все, что о ней думаю.
– Да ты просто обозлился, что она тебя отшила.
– Обойдусь и без нее.
– Но ведь однажды случилось, что ты ее захотел, а она тебя – нет.
– Все в прошлом. Так или иначе, а я ее отбрил будь здоров.
На самом деле Хейне сделал больше. Он взял молоток и, взобравшись на крышу капитанской каюты, как раз над тем местом, где стояла койка Доры, принялся сбивать краску, которой там никогда не было. Он колотил по крыше, пока Дора не выскочила из каюты и не велела ему прекратить грохот. Тогда он сказал:
– Старпом приказал мне сбить краску.
– Я не могу заснуть в таком шуме.
– Значит, не очень хочешь спать.
– Нет, хочу.
– Поспишь потом.
– Когда потом?
– Когда кончу.
Слово за слово, короче, дело кончилось тем, что старик приказал ему прекратить шум. Хейне назвал это шоковой терапией для Доры и повторил лечение несколько раз.
Незадолго до полудня Тайхман вышел на пирс. Он купил газету и уселся на причальную тумбу. Прочитав, что какой-то генерал переплыл Вислу, он подумал, что это было сделано ради дешевой саморекламы, на самом же деле описывались боевые действия в Польше. После этого он принялся изучать спортивную страницу.
Увидев Дору, он сложил газету и встал с тумбы.
Дора протянула ему руку:
– Привет, малыш.
– Ты шикарно выглядишь.
– Я теперь меньше работаю.
– Оно и видно.
– Он – владелец кафе, совершенно потрясной забегаловки. На следующей неделе мы поженимся, но это совсем не значит, что мне надо будет торчать там все время.
– Сколько ему?
– Он чуть-чуть постарше тебя. Шестьдесят два. Но выглядит на пятьдесят.
– Ты его быстро укатаешь.
– Не дерзи.
– И ты там будешь самой главной?
– Знаешь, местечко вправду очень милое. Две боковые комнаты. Отдельные. Четыре девушки…
– А красные обои там есть?
– Красные? А, ну да, они такого красноватого оттенка.
– А девушки живут в самом заведении?
– Так удобнее.
– Ну, тогда мне все ясно.
– Это совсем не то, что ты думаешь.
– Если сейчас не то, скоро будет то.
– Ну в любом случае все будет по высшему классу. Если вздумаешь заглянуть – добро пожаловать. Ты, я полагаю, мастер на все руки.