Милиция установила, что киллер перелез через забор и ждал Владика на участке. Владик приехал поздно, в три часа ночи. Вылез из машины. Киллер выстрелил ему в спину.
Молодой шофер бросился бежать и почти добежал до калитки, но пуля догнала его. Он упал прямо перед калиткой. Об него и споткнулась Катька. Она замерла на мгновение, потом выронила банку с молоком и выскочила на дорогу. Бросилась бежать к конторе, где сидел комендант.
Катька мчалась изо всех своих сил и возможностей, ее груди (десятый размер) мешали движению.
Позже я спросила у Люськи:
– А в чем причина? Почему Владика убили?
– Не поделился, – коротко ответила Люська.
– Чем? Деньгами?
– А чем же еще? – удивилась Люська. – Конечно, деньгами.
– И что, за это убивать? Неужели деньги важнее жизни?
– Его, наверное, предупредили, – предположила Люська. – Он знал на что идет.
– Он думал, что пронесет. Не посмеют.
– Листьева не побоялись убить, а Владик кто? Кому он нужен?
– Своей матери, – сказала я.
– И всё. Делов-то…
Я заметила: Люська ожесточилась за последнее время. Она выгнала Володьку из дома. Он спал в слесарной мастерской. По вечерам собирал в парке бутылки.
Криминальные девяностые накрыли страну. Человеческая жизнь не стоила ничего. Смерть собирала свой урожай.
Жилистая Ольга ходила по поселку с черным лицом. У нее в Москве убили сына.
Кто? За что? Узнать было невозможно. Обрублены все концы. С Ольгой никто не хотел разговаривать. Куда бы ни обращалась, ее не слушали. Смотрели сквозь, будто она не человек, а привидение.
Ольга сунулась к самой большой знаменитости поселка. Он составлял нашу гордость, этакий козырный туз в колоде. Он впустил Ольгу в дом, выслушал с подобающим лицом.
Ольга попросила Туза выйти по своим каналам на самого главного генерала. Пусть генерал все выяснит и накажет виновных или хотя бы – объяснит.
Козырный Туз посочувствовал, покивал, пообещал, но никуда звонить не стал. Он мог обратиться к самому главному один раз в жизни. Такой этикет. И вот этот один раз он хотел оставить для себя. Сохранить для себя такую возможность. Мало ли что может случиться в жизни…
Кончилось ничем. Ольга ничего не узнала. Я смутно догадывалась: в Москве был введен комендантский час. Его скоро отменили, через несколько дней. Но в эти несколько дней по Москве гулял беспредел, Варфоломеевская ночь, свобода для бандитов и ментов. Выплескивались низменные инстинкты плюс вседозволенность. И вот тут уж действительно невозможно восстановить: кто, за что и зачем?
Ни за что и ни зачем. Так.
У родственника моей подруги, мужа Нэли, случилось прободение язвы. Он долго не вызывал «скорую», надеялся, пройдет. Но не проходило. «Скорая помощь» отвезла его в первую попавшуюся больницу, там его оперировал первый попавшийся дежурный врач, и родственник благополучно умер на рассвете, как положено.
Нэля осталась одна.
Как она приняла это известие – я не знаю, но догадываюсь. Нэля была на двадцать лет старше мужа и должна была умереть первой. А что получилось? Она осталась одна, беспомощная, неподвижная, и даже лекарства привезти некому.
Люська утешала в своем духе. Она сказала:
– Нэля, но ведь когда-то это должно было случиться.
– Много позже, – не соглашалась Нэля. – Хотя бы через десять лет.
– Десять лет туда, десять лет сюда, мелочи это…
– А я? Я совсем одна.
– Ну и что? И я одна.
– Какое несчастье… – Нэля закрывала лицо руками.
– А кто сказал, что человек должен быть обязательно счастлив? Вам вон как повезло. Жопой в масло попали. Вас всю жизнь любили, то один, то другой… Попользовались – и хватит…
Через неделю приехал племянник со своей девушкой и с нотариусом. Следовало переписать на него дом.
Нотариус разложил документы и поставил галочку, где подписать.
– А лекарства вы привезли? – спросила Нэля.
– Ой, мы забыли, – смутилась девушка.
– Про нотариуса не забыли, – заметила Люська.
– Но ведь Нэле девятый десяток, – напомнил племянник. – Умрет – и ни дарственной, ни завещания. Кому дом?
«Мне», – подумала Люська, но вслух не озвучила.
Далее все покатилось своим чередом. Нэля сидела без лекарств и без денег, грустная и тихая.
Люська забегала к ней каждый день, приносила еду. Что называется, делилась последним куском. Нэля ела мало, но не есть совсем она не могла.
Племянник должен был привозить пенсию, у него была доверенность, но эта скромная пенсия оседала в карманах племянника.
Люська договорилась насчет машины, погрузила туда Нэлю, и они поехали в Москву, в сберкассу. Переписали доверенность на Люську, заполнили нужные бумаги. Пенсию стала забирать Люська, раз в месяц. Скромная пенсия плюс натуральное Люськино хозяйство – вполне можно жить.
Володька кормил себя сам: собирал бутылки, сдавал металлолом плюс зарплата электрика…
Володька похудел, выглядел вне возраста – молодой старик, видно, что человек опустился. Никаких интересов, кроме одного.
Люська имела в поселке своих постоянных клиентов и каждому норовила сказать правду в лицо. На нее не обижались, учитывая ее уровень и социальное положение. Вот если бы, скажем, министр культуры пришел лично на дом и выразил свое неудовольствие… Или Хиллари Клинтон приехала в Россию, завернула в наш поселок и объявила, что мусорные баки воняют. Тогда было бы неприятно. А Люська, что Люська…
– Век, – она простирала ко мне руки, – правда, Век… Я за ней хожу, как за ребенком. Почему бы ей не отписать мне дом.
– У тебя есть дом, – напоминала я.
– И что? Я один дом продам, деньги выручу. А денег много не бывает. Век, я правду скажу: от меня хоть какая-то польза, от племянника никакой. Сволочь, и больше никто. А что, нет? Ты скажи Нэле, пусть она мне дом отпишет.
– Скажи сама. Я с ней не знакома.
Я отказалась от посреднической миссии, но в глубине души была согласна с Люськой.
От Люськи – реальная польза: каждодневный уход, душевное тепло. А от родственников – только потребительство и хамство. И больше ничего.
Люська-маленькая выросла. Ей было уже семнадцать лет.
Нэля жила себе, хотя и передвигалась на коляске. Ей было уже под девяносто, но голова ясная.
Я часто думала, в чем причина долголетия? Во-первых, гены. Во-вторых, характер. Нэля была совершенно беззлобная и независтливая. В ней не было никакого говна, как говорила Люська. Ей нравилась ее жизнь. Всегда, во все периоды. И сейчас тоже нравилась: природа, воздух, экология, Люська-большая и Люська-маленькая.
Нэля любила повторять: «Старость – это время свобод».
Люська-маленькая тоже любила Нэлю. За доброжелательность. Нэле все нравилось, а Люське-большой все не нравилось. Все сволочи и фармазоны, все жадные, за копейку зайца догонят и пернут.
Нэля не считала жадность недостатком. Она объясняла жадность как инстинкт самосохранения. Деньги – защита. И, конечно, жадность – от бедности.
В России после перестройки стало очень много бедных.
– Нэль, а как это получилось, что твой моложе на двадцать лет, а умер первый? – простодушно вопрошала Люська.
– Я от него этого не ожидала, – скорбно отвечала Нэля. – Как он мог?
– Чего? – не понимала Люська.
– Бросить меня одну на произвол судьбы.
– Так он же не нарочно. Он не хотел.
– Еще бы не хватало, чтобы хотел.
Нэля обижалась на мужа, поскольку доверяла ему безгранично. Он всегда был ее каменной стеной, и вдруг стена рухнула, и Нэля оказалась на холоде, на семи ветрах. Хорошо еще, что образовалась Люська с ее дурной правдой и золотой душой. Хорошо, что Нэля осталась не в городе, закованная в камнях, а в деревне с огородами и клумбами, на которых цвели пафосные георгины, торжественные стойкие цветы. Они стояли у Нэли на столе, и, просыпаясь по утрам, она здоровалась с ними.
Дни текли, похожие один на другой.
Когда мало впечатлений, время идет быстрее. Мне нравился этот спокойный, равномерный ход времени. Я не хотела потрясений, которые приносит любовь, потому что любовь очень часто превращается в мусорные баки, от которых воняет.
Люська приходила раз в неделю. В четверг. Но однажды пришла в понедельник, с пустыми руками и встревоженным лицом.
– Век, дай пятьсот рублей. Вовке на гроб.
Я онемела. Но что тут скажешь…
– Жалко Вовку, – произнесла я самое простое, что можно было сказать.
– Конечно, жалко, – согласилась Люська.
– Переживаешь?
– Тяжело…
Ушел олень беспутный. Грохнулся посреди жизни.
– Дашь? – еще раз проверила Люська.
– Ну конечно. Только приходи завтра, у меня сейчас нет русских денег.
Я получала тогда в долларах, и с рублями была проблема: ехать в обменный пункт, менять, возвращаться. Но куда деваться? В то время как-то все незаметно перешли на доллары. Рубль – валюта неуважаемая. Его прозвали «деревянный».
– А когда прийти? – уточнила Люська.
– Завтра в это же время.
– Ой, спасибо, я приду.
– Как там Нэля? – поинтересовалась я.
– В карты играет с соседскими бабами. В подкидного дурака.
– Понятно.
– Что понятно? – насторожилась Люська.
– Игра для дураков.
– Ты книжки пишешь, а корову подоить не можешь. А у меня хозяйство. Я все держу одна, а ты за собой тарелку помыть не можешь.
– Могу, – возразила я.
– Твои книжки можно читать, а можно не читать. А молочные продукты нужны каждый день.
– Это правда, – согласилась я.
– А пятьсот рублей дашь? – проверила Люська.
– Дам. Приходи завтра в это же время.
На другое утро я пошла на прогулку. У меня был привычный маршрут, вдоль речки и обратно. Прогулка на сорок минут, вдохнуть небо и речку, зарядиться от космоса.
От санатория мне навстречу двигался мужичок, похожий на гнома. На нем была вязаная шапка колпаком с оттянутой макушкой. Он шел, сгорбившись, нес на спине большой мешок с пустыми бутылками.
Поравнявшись со мной, гном повернул ко мне лицо. Это был Володька. Я не поверила своим глазам. Я собиралась давать деньги ему на гроб, а он – вот он, собственной персоной.
– Здрассьте, – поздоровался гном.
– Привет, – ответила я, продолжая изучать его глазами.
– Поэтесса? – уточнил гном.
– Вроде того, – согласилась я.
Володька слышал звон, но не знал, где он. Ему какая разница – проза, поэзия.
– А вы Володя? – прямо спросила я.
– Ну… – согласился он. – Не узнали?
Я повернулась и пошла, слегка недоумевая. Ну и Люська… Ради денег, причем маленьких денег… Ничего святого.
На другой день Люська явилась не запылилась. Смотрела на голубом глазу.
– А я видела твоего Володьку, – сообщила я. – Бутылки собирал.
– Как? – удивилась Люська и вытаращила глаза в притворном недоумении.
– Очень просто. Целый мешок набрал.
Люська помолчала, потом спросила:
– А пятьсот рублей дашь?
– Дам.
– А тысячу?
Я открыла кошелек. Все купюры были исключительно по тысяче рублей. Не буду же я рвать тысячную бумажку пополам.
– Дам, – сказала я. Протянула деньги.
Люська никак не ожидала такого поворота событий. Она опасалась, что не получит ничего, а тут целое состояние.
Люська грохнулась на колени и уткнулась головой в пол. Как мусульманин на молитве.
– Чаю хочешь? – спросила я.
Люська поднялась, постояла несколько секунд, приличествующих моменту, потом села за стол.
О Володьке мы больше не говорили. О чем говорить? И так все ясно. Помощи от него никакой. Живой он или мертвый – для Люськи «без разницы», как говорят в деревне. Для Володьки, конечно, большая разница: живой он или мертвый.
– Какие новости? – спросила я.
– Дочка замуж выходит.
– За кого?
– За таджика.
– А где вы его взяли?
– У нас вся деревня в таджиках и в наркоте. Гастарбайтеры.
– И ваш наркоман? – испугалась я.
– Наш нет. Он продает, а сам не употребляет.
– А жилье у него есть?
– Нет. У нас жить будет.
– Тебе это надо?
– А что делать? Люська беременная. Куда пойдет с ребенком?
Помолчали.
– Ничего, он заработает. Купит себе квартиру.
– Ты знаешь, сколько стоит квартира? – спросила я.
– Ну…
– Ему на эту квартиру надо будет работать всю жизнь. Лет двадцать.
Люська молчала.
– Почему так получается, – продолжала я, – деньги идут к деньгам, а нищета липнет к нищете? Вот и Люська твоя будет плодить нищету.
– Не пророчествуй, – строго сказала Люська.
Я поразилась: какое точное слово она нашла. Видимо, общение со мной шло ей на пользу.
Мне стало неловко. Действительно, ситуацию уже не переиграть. Надо поддержать человека, а не каркать. Кому нужна моя дурная правда? Видимо, я заразилась от Люськи. Мы взаимно влияли друг на друга.
– Ребенок красивый будет, – успокоила я. – Смешанные браки полезны для потомства.
Люська не поддержала эту тему. Видимо, ей самой этот таджик не нравился.
– Какие у тебя планы? – спросила я.
– Заменить в доме окна. Старые выбросить, поставить пластиковые, а то дует…
– Сколько окон?
– Восемь.
– Дорого, – посочувствовала я.
– Так это ж мечта. Я могу мечтать на любую сумму.
– Ну да… – согласилась я.
– А у тебя какая мечта? – спросила Люська.
– Хочу дом на Кипре.
– А сколько он стоит?
– Пять нулей.
– В рублях?
– В долларах.
– А если в рублях?
– Тогда шесть нулей.
– Ну, это я не понимаю… Спасибо тебе за тыщу. Все-таки три нуля.
Люська собралась уходить. Я проводила ее за калитку, смотрела, как она удаляется по дороге. Модная юбка полоскалась вокруг ее ног, кто-то подарил из богатых клиентов.
Чем отличаются люди друг от друга? Количеством нулей и качеством мечты. И еще: соотношением добра и зла в душе.
Моя мечта – написать новую книгу. Мечта Хиллари Клинтон – стать президентом США. А у Люськи – вставить пластиковые окна. Она вставит окна, и у нее не будет сквозняков.
Три нуля… Пять нулей… Девять нулей…
А в остальном… Как писал поэт, «знатная леди и Джуди О’Грэди во всем остальном равны». Все люди – люди. Каждый человек – человек.
Начался дождь. Хлынул как из ведра. Я пошла в дом, не ускоряя шаг. Я люблю ходить под дождем.
Лишняя правда
Февраль – последний месяц зимы. Месяц короткий. Природа как бы выпроваживает зиму, как задержавшегося гостя. Но зима – стоит. Белый снег под серым небом. Хочется на Мальдивы, где всегда солнце и пальмы.
Я выхожу на крыльцо своего дома. Сосны, березы, снега.
В центре белизны, на середине моего участка, на моем личном пространстве – вывернутая из пакетов помойка. Я подхожу ближе, вглядываюсь. Пустые пластиковые бутылки, картофельные очистки, селедочная требуха, использованные презервативы. Продукты жизнедеятельности таджиков.
Я легко догадываюсь: это безобразие принес мой пес Фома с соседней стройки. Таджики оставляют свой мусор в пакетах, а Фома приносит их на мой участок. Вываливает на землю и спокойно выбирает: что можно съесть. Не исключено, что он угощает и меня, дескать: бери, не стесняйся.
От злобы у меня вскипают мозги. Мне хочется заорать на Фому и даже пнуть его ногой. Я кручу глазами, выискивая Фому. Фома залез в будку и выглядывает оттуда со сконфуженным видом. Он не понимает: чем я недовольна?
Я на секунду задумываюсь. Надо орать сразу, как он явился. Вот Фома занес мусор – тут же заорать, чтобы он связал эти два события: мусор и ор. А так… по прошествии времени он не сможет понять: чего это хозяйка разоряется в середине дня. Он принес пакеты накануне вечером, с тех пор прошла ночь, и раннее утро, и позднее утро.
К тому же Фома, с его точки зрения, ничего плохого не сделал. Это добыча. Он сам кое-что скушал и хозяйке оставил. Чем тут можно быть недовольной?