Политическая наука № 3 / 2014 Посткоммунистические трансформации: политические институты и процессы
Представляем номер
Третий номер «Политической науки» посвящен изучению институтов и процессов, институционального дизайна, вызовов и пределов демократического развития и консолидации в посткоммунистических странах.
Классик теории волн демократизации С. Хантингтон включил коммунистические трансформации в третью волну демократизации, которая началась в 1974 г. и завершилась к 1991 г. (году публикации книги «The clash of civilization»). Другие авторы включают посткоммунистические трансформации в отдельную четвертую волну, начало которой датируют по-разному: в 1989 г. (Р. Дооренсплит), в 1991 г. (М. Мак-Фол). Главная особенность коммунистической, или посткоммунистической, волны состоит в том, что большая часть транзитов привела не к консолидации демократии, а к возникновению гибридных режимов, «демократий с прилагательными» (нелиберальная, делегативная, опекунская и др.) или новых типов авторитаризма. В них наблюдаются усиление исполнительной власти, отступление от демократических прав и гражданских свобод, гиперинституционализация партийной системы, персонификация политики, неразвитость гражданского общества и отсутствие конструктивной оппозиции. Эти тенденции анализируются в настоящем номере «Политической науки».
Номер открывается рубрикой «Состояние дисциплины», в которой авторы объясняют результаты посткоммунистических трансформаций и разные режимные результаты через призму структурного, процедурного и институционального подходов. А.Ю. Мельвиль и Б.И. Макаренко анализируют и сравнивают 29 посткоммунистических стран, которые продемонстрировали различные траектории политических трансформаций. Авторы показывают, что результаты режимных изменений, в том числе «зависшие» транзиты, режимы «серой зоны» или новые авторитарные режимы носят по преимуществу эндогенный характер. Они являются результатом определенных решений, выбора стратегии и тактики ключевыми акторами процесса. С этой точки зрения последовательность и взаимообусловленность определенных решений и действий, акторов, которые инициируют, осуществляют или препятствуют демократизации, важнее для исхода транзита, чем существующие (или отсутствующие) структурные предпосылки демократии.
Институционализация также является результатом выбора и действий основных политических акторов, когда они договариваются об институтах. При этом каждая политическая сила лоббирует ту институциональную конфигурацию, которая способствует продвижению ее ценностей и интересов, а демократический или недемократический результат этого рационального выбора может быть либо изначально спланированным, либо «побочным продуктом» выбора. Основная проблема институционального дизайна на постсоветском пространстве заключается в выборе между президентской и парламентской системами. Хотя оптимальным вариантом для демократии, по мнению большинства политологов, является парламентаризм, большинство посткоммунистических стран сделали выбор в пользу полупрезидентства. Главные угрозы полупрезидентства проявляются в ситуации сосуществования президента и премьер-министра из разных политических партий. Разделенное правительство в полупрезидентстве сочетает черты разделенного правительства в президентстве и правительства меньшинства в парламентаризме, поэтому данная ситуация ведет к смене коалиций, правительств и превышению президентом своих полномочий, что создает проблему для выживания демократии. Статья Р. Элджи и И. МакМенамина посвящена изучению влияния сосуществования на процесс демократизации в полупрезидентских системах. На основе количественного исследования авторы демонстрируют, что разделенная исполнительная власть в полупрезидентских системах не является препятствием для демократизации.
В традиционную рубрику «Контекст» включены статьи, изучающие индикаторы качества институтов и рассматривающие контекстные рамки, определяющие их функционирование. А.Н. Воробьев предпринимает попытку концептуализации и операционализации подотчетности в посткоммунистических странах. Предложенная модель используется для анализа шести казусов, представляющих разные варианты траекторий режимных трансформаций (Албания, Армения, Беларусь, Хорватия, Чехия, Узбекистан). В статье В.Н. Ефремовой анализируется трансформация официальной символической политики государственных праздников в постсоветской России и выявляются основные этапы использования государственных праздников властвующей элитой в современной России.
Рубрика «Ракурсы» посвящена различным аспектам выборов в посткоммунистических признанных и непризнанных государствах.
В статье И. МакМенамина и А. Гвиазды анализируется смена партийной принадлежности польских политиков через призму их мотивации. Количественный анализ этих изменений в четырех польских парламентских созывах демонстрирует, что выживаемость партий обеспечивается при сохранении 40%-ной поддержки по сравнению с ее результатами на предыдущих.
Д. О’Бойхин исследует электоральные процессы в трех постсоветских непризнанных де-факто государствах: Нагорном Карабахе, Абхазии и Приднестровье, в двух из которых произошла передача власти в результате выборов. Автор приходит к выводу, что де-факто государства способны поддерживать конкурентные выборы, в которых участвуют и имеют шанс на победу реальные оппозиционные кандидаты. Таким образом, признание государственности не влияет на основную характеристику институционализируемой демократии – неопределенность результатов.
К. О’Бойхин Стефанчак рассматривает гендерные аспекты результатов парламентских соревнований в Грузии и де-факто государстве Абхазия. Он показывает, что политические партии являются слабым каналом сбалансированного гендерного представительства, так как не имеют четких механизмов обеспечения гендерного равенства.
В статьях О.Г. Харитоновой и А. Полезе, объединенных в рубрике «Идеи и практика», обсуждаются цветные революции в посткоммунистических странах. О.Г. Харитонова анализирует понятие цветных революций, место революций в теориях демократических транзитов, роль ненасильственных протестных действий в теориях режимных изменений, структурные, процедурные и внешние факторы цветных революций и итоги цветных революций через призму теорий демократизации. А. Полезе исследует роль общественных организаций в цветных революциях на примере деятельности организации «Пора!» в ходе оранжевой революции на Украине 2004 г.
Продолжает номер рубрика «Первая степень», в которой мы печатаем статьи наших молодых коллег, начинающих исследователей. В статье А.В. Порошина изучаются теоретические подходы к концептуализации режима с доминантной партией и рассматриваются механизмы политической конкуренции в условиях однопартийного доминирования. Д.Ю. Мещеряков анализирует влияние католической церкви на идейные установки партии «Право и справедливость», которая в настоящий момент является наиболее влиятельной оппозиционной политической силой Польши. В статье Е.С. Глазовой исследуются функционирование политических институтов современной Румынии, влияние клиентелистских сетей, складывавшихся в течение длительного исторического периода и устоявших в ходе демократического транзита благодаря сохранению социально-экономической и культурной базы неотрадиционализма.
В рубрике «Представляем журнал» представлен обзор номеров журнала «East European politics» за 2013 г., ежеквартальника издательства «Routledge», ранее выходившего под названиями «Journal of communist studies» (1985–1993), и «Journal of communist studies and transition politics» (1993–2011).
Завершает номер наша традиционная рубрика «С книжной полки».
Очевидно, что множество аспектов посткоммунистических трансформаций невозможно рассмотреть в рамках одного номера. Поэтому авторы стремились не столько ответить на все связанные с ними вопросы, сколько обозначить важные проблемы и наметить пути дальнейших исследований.
Состояние дисциплины
Как и почему «зависают» демократические транзиты? Посткоммунистические уроки 1
Введение
Мы предпринимаем попытку проанализировать и сравнить роль и влияние условий и действий (т.е. основных структурных и процедурных факторов) на результаты зависших и провалившихся демократических транзитов последних двух с небольшим десятилетий. Наша выборка состоит из 29 посткоммунистических стран, включая Монголию, которые за это время продемонстрировали различные траектории политических трансформаций, повлекшие за собой разные режимные результаты.
Какими бы рейтинговыми и оценочными инструментами (включая экспертные опросы) мы ни пользовались, сравнительный анализ выявляет лидеров демократических трансформаций – Чехию и Словению. За ними идут Венгрия, Словакия и, пусть с оговорками, прибалтийские страны. Рядом с ними – другие новые демократии, которые в силу различных причин не в полной мере достигли качества демократической консолидации и / или имеют «родовые пятна»: Польша, Румыния, Болгария, Монголия, большинство стран бывшей Югославии (за исключением Словении), а из числа постсоветских государств – Украина и Молдова. В эту, условно говоря, вторую лигу входят страны относительно успешной демократизации. Они в основном на верном пути.
На другом полюсе – «новые недемократии», страны с различными типами авторитарного правления, одни из которых напоминают традиционные автократии, другие нуждаются в дальнейшей типологизации и концептуализации. В их числе Казахстан, Беларусь, Азербайджан, Таджикистан, Узбекистан и Туркменистан. Между этими условными полюсами – необычные гибриды, зависшие в транзите, остановившиеся в демократизации и часто демонстрирующие новые авторитарные тенденции: Россия, Армения, Грузия, Киргизия.
Нас в особенности интересуют страновые казусы, которые сползают в то, что часто называют «серой зоной» [Carothers, 2002], либо движутся вспять, к новым разновидностям авторитаризма.
Влияние структурных предпосылок и процедурных факторов на исход транзита: Благоприятные и неблагоприятные случаи
На основании имеющихся данных и научной литературы мы можем предположить, что структурные предпосылки не сыграли решающей роли в падении коммунизма и начале посткоммунистических преобразований; однако в ряде важных аспектов они либо способствовали переходам к демократии, либо тормозили их. Действительно, если мы рассмотрим, какие факторы обычно считаются предпосылками для демократизации, то обнаружим, что практически ни в одной из посткоммунистических стран набор таких предпосылок не был предельно неблагоприятным (хотя, естественно, степень благоприятности существенно различалась у разных государств): даже более бедные страны не находились в состоянии отчаянной нищеты; лишь в одном случае (Таджикистан) этнические или другие расколы, свойственные традиционным обществам, привели к разрушающей государственность гражданской войне. Ни внешние факторы, ни собственные силовые ведомства не навязывали этим государствам откровенно авторитарные модели развития. Если в стране и присутствовал ислам, то он не был чрезмерно влиятельным, фундаменталистским или политизированным (Таджикистан опять является исключением). Более того, экономические структуры этих обществ должны были совершить переход от командно-плановых сегментов советско-коммунистического «бюрократического рынка» к независимым рыночным экономикам, а политические структуры – сформироваться в институты независимого государства, так что ни экономика, ни политика ни в коем случае не были стагнирующими или иммобильными (что часто рассматривается как структурное препятствие для демократизации).
И напротив, субъективные, актор-ориентированные факторы (стратегические и тактические решения, институциональный выбор, политика исполнительной власти, отношения между старыми и новыми элитами, роль гражданского общества, проведение выборов и т.д.) оказались критически важными для исхода политических преобразований. В некоторых случаях решения ведущих политических акторов внесли существенный вклад в обеспечение успеха перехода к демократии, в других – обусловили их провал или породили новые формы авторитарного правления. Выбор политического курса оказывается решающим в определении общего вектора политических преобразований, но в то же время для консолидации демократии необходим по крайней мере минимальный набор структурных предпосылок.
Поэтому для определения радикально различающихся результатов посткоммунистических преобразований минувших двух десятилетий необходимо исследовать актор-ориентированные факторы: почему, как и в какой степени политические акторы и общества в целом вносили свой вклад в успех или неудачу демократизации. При этом, разумеется, обнаружится и их корреляция как с благоприятными, так и с неблагоприятными структурными предпосылками, но она не даст универсального объяснения: кто бы мог на старте преобразований предположить, что аграрная Молдова или полукочевая Монголия продвинутся по пути демократизации дальше, чем Казахстан или Беларусь?
Более легко анализу поддается западная часть посткоммунистического пространства (включая Балканы), где и структурные предпосылки, и осуществлявшийся политический курс были благоприятны для демократизации. Со структурной точки зрения к демократизации были предрасположены (хотя и в разной степени) все центральноевропейские государства. По мере того как они проходили через «шоковую терапию» или более мягкие версии структурных реформ и переориентировали экономику на пространство Евросоюза, и уровень, и тип их экономик становились совместимыми с прочими европейскими странами. Их периферийная роль на европейском рынке и более низкие уровни развития (только лучшие из них сравнимы с более бедными экономиками ЕС) порождают бесчисленные проблемы в политической сфере, особенно в годы мирового финансового кризиса, однако уровень этих проблем все же недостаточно высок, чтобы поставить под сомнение демократический характер их политики. Все они соседствуют со странами Евросоюза (по суше и / или морю). Ни одна из их экономик не страдает от «ресурсного проклятия» или чрезмерной концентрации экономических активов в одной отрасли (имея в виду, что такая отрасль могла бы стать опорной базой инкумбентов, не желающих делиться контролем над ней с оппозицией). Культурное наследие большинства из них – европейское и христианское (принадлежащее всем трем основным конфессиям христианства – католицизму, протестантизму и православию). Межэтнические проблемы либо не были значительными, либо эффективно контролировались элитами повсюду, кроме нескольких республик бывшей Югославии, однако за исключением Косова и Боснии и Герцеговины, которые еще не решили в полной мере проблем построения собственной государственности, даже эти постъюгославские государства, прошедшие через серьезные потери и гражданские войны (в первую очередь – Сербия и Хорватия), к концу второго десятилетия посткоммунистических трансформаций уверенно движутся по пути демократизации.
Разбирая различия, упомянутые в приведенном выше обзоре, мы должны отметить, что некоторые из стран этого географического пространства сталкивались с относительно невысокими структурными барьерами для демократизации: Чешская Республика и Словакия, развод которых был «бархатным», Словения, Венгрия, Польша и три прибалтийских государства (с оговоркой о до сих пор неинклюзивном характере демократических политий в Латвии и Эстонии) представляют собой почти безоговорочные «истории успеха» демократизации. Что же касается прочих стран в Западной и Юго-Западной (за исключением северо-западного «угла» – Словении) Европе, то их успех в демократизации никак нельзя считать заранее предопределенным: более низкий уровень экономического развития, более слабая промышленность (повсюду), более высокий уровень межэтнической напряженности (Болгария, Румыния, Сербия, Хорватия, Македония, Босния и Герцеговина), даже гражданские войны. Однако, с временными лагами и более высокими издержками, все эти страны достигли значительного прогресса в демократизации – они либо стали демократиями, либо неуклонно приближаются к этому статусу. Делая такой вывод, мы не оцениваем качество демократии в центральноевропейских и балканских государствах – ограничимся лишь высказыванием Константы Геберта, журналиста варшавской «Газеты Выборчей»: по его словам, центральноевропейцы «выучили словарь демократии, но пока не освоили ее грамматику»2.