Н. А. Лейкинъ
I
Окраина Петербургской стороны. Утро. Мелочная лавочка въ домѣ Мумухина, весь дворъ котораго заселенъ угловыми жильцами, переполнена покупателями. Все больше женщины съ головами, прикрытыми платками, кацавейками вмѣсто платковъ, накинутыми на голову. Изрѣдка появится мужчина, спрашивающій табаку за три копѣйки, или дѣвочка ниже школьнаго возраста, требующая булавокъ на двѣ копѣйки или что-нибудь въ этомъ рогѣ. Мужчины на работѣ или опохмеляются, дѣти въ городскихъ училищахъ.
Въ лавкѣ холодно, на дверяхъ намерзли ледяныя сосульки, пахнетъ треской, кислой капустой, дряннымъ деревяннымъ масломъ. Лавка освѣщена керосиновыми лампами, хотя уже давно на улицѣ брежжется сѣроватый дневной свѣтъ. Передъ иконой на самомъ видномъ мѣстѣ, между банками съ пастилой въ палочкахъ и съ мятными пряниками, теплится лампада. Подъ лампадой свидѣтельство на мелочной торгъ въ деревянной рамкѣ подъ стекломъ, а около него высятся сахарныя головы въ синей бумагѣ. За прилавкомъ рыжебородый приказчикъ въ замасляномъ картузѣ, въ полушубкѣ и передникѣ. Около него подручные мальчики. И приказчикъ, и мальчики мечутся какъ угорѣлые, отпуская токарь. Стукаютъ мѣдяки, опускаемые въ выручку черезъ щель въ прилавкѣ, звякаютъ вѣсы и въ то-же время громко происходить выкладка на счетахъ. Суетня страшная, а приказчикъ то и дѣло кричитъ на подручныхъ мальчишекъ:
— Порасторопнѣй, порасторопнѣй, ироды! Въ носу не ковырять! Отпускайте покупателей!
Молодая еще, но сильно испитая женщина съ подбитымъ глазомъ, выглядывающимъ изъ-подъ платка, ставить на прилавокъ глиняную чашку и дѣлаетъ заказъ:
— На пятакъ студня, на копѣйку польешь его уксусомъ и постнымъ масломъ и на четыре хлѣба.
— Сегодня на деньги, Марья Потаповна, — дѣлаетъ замѣчаніе приказчикъ.
— Да знаю, знаю ужъ я. Вотъ гривенникъ, — отвѣчаетъ женщина.
— А когда-же должокъ-то по заборной книжкѣ?
— Да скоро. Вотъ ужъ дрова дармовыя раздавать начали, такъ, я тебѣ свою порцію. На что мнѣ теперь дрова? Я въ углу съ лѣта живу.
— У Кружалкиной?
— У ней. Она-же отъ меня и квартиру приняла. Вѣдь изъ-за того-же я и прошеніе о дровахъ подала, что лѣтось квартиру держала и въ старомъ спискѣ я нахожусь, что въ прошломъ году дрова получала.
— Дама-воронъ. Я про Кружалкину. Не выпуститъ она твоихъ дровъ. Вѣдь, поди, и ей за уголъ должна.
— Должна малость. Да что-жъ изъ этого? Я ей изъ рождественскихъ приходскихъ уплачу. Я въ приходское попечительство подавала о бѣдности. На Пасху на дѣтей два рубля получила. Ахъ, да… Дай еще трески соленой на двѣ копѣйки. Самъ придетъ, такъ ему мерзавчикъ подзакусить надо.
— Какой самъ? Вѣдь вашъ самъ на казенныхъ хлѣбахъ сидитъ? — спрашиваетъ лавочникъ, отпуская товаръ и опять кричитъ на мальчишекъ: — Поживѣй, поживѣй, щенята! Не зѣвать!
Женщина улыбается.
— Хватилъ тоже! Ужъ у меня съ Покрова новый, — даетъ она отвѣтъ.
— Охота тоже… — крутитъ головой лавочникъ. — Вамъ, Ольга Яковлевна, что? — задаетъ онъ вопросъ женщинѣ въ черномъ платкѣ.
— Полъ-стеариновой свѣчки можно? Мнѣ воротнички и манишки гладить, а подмазать утюга нечѣмъ.
— Да за четыре копѣйки есть свѣчка семерикъ. Возьмите цѣльную.
Женщина съ подбитымъ глазомъ, получивъ покупки, не отходитъ отъ прилавка.
— Ты говоришь, охота… — продолжаетъ она разговоръ. — Вѣдь женщина я тоже… Ты-то вѣдь самъ каждый годъ ѣздишь къ своей въ деревню.
— У насъ законница на каменномъ фундаментѣ. Она мой домъ бережетъ.
— Ну, не въ Питерѣ законы-то разбирать. Здѣсь на каждомъ шагу соблазнъ. Что своего стараго забыла, то вѣдь какъ онъ меня утюжилъ-то!
— Однако, и этотъ тоже охулки на, руку не дастъ. Вонъ око-то какъ разукрасилъ! — замѣчаетъ лавочнику кивая на глазъ покупательницы.
— Ну, все-таки поменьше, какъ возможно! Ахъ, да… Соли на копѣйку. Только ты повѣрь въ долгъ. Больше денегъ нѣтъ.
— Марья Потаповна, и такъ за вами тамъ больше двухъ рублей. Тебѣ чего, дѣвочка? Гвоздей обойныхъ? Отпустить гвоздей обойныхъ! Никешка! Чего ты глаза-то рачьи выпустилъ? Вотъ гвоздей обойныхъ и капусты кислой спрашиваютъ! Вамъ хлѣба шесть фунтовъ? Сейчасъ.
Въ рукѣ лавочника блещетъ громадный ножъ. Звякаютъ чашки мѣдныхъ вѣсовъ.
Женщина съ подбитымъ глазомъ не отходитъ отъ прилавка.
— Кузьма Тимофѣичъ… — говорить она лавочнику. — Отпустите фунтъ соли-то до завтра. Фунтъ соли и махорки на три — такъ оно и будетъ пятачокъ.
— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. Изволь.
— Кузьма Тимофѣичъ, у меня сынишка нынче изрядно достаетъ. Онъ счастьемъ на Пантелеймоновскомъ мосту торгуетъ, по вечерамъ торгуетъ и все ужъ три гривенника ночью принесетъ. Билетики такіе есть… счастье… Ну, жалостливые господа и даютъ ребенку.
— Скажи, какая богачка! Ну, а все-таки сегодня за деньги, а завтра въ долгъ.
— Богачка или не богачка, а коли-бы мой новый собственный-то не отнималъ у него на вино, то всегда-бы я была при деньгахъ. Мальченкѣ иные господа и пятіалтынничекъ сунуть.
— Такъ ты самого-то по шеѣ.
— Эка штука! Онъ такую сдачу дастъ, что и сюда за студнемъ не придешь. Отпусти на пятачокъ-то товару до завтра.
— Пожалуйте хлѣба шесть фунтовъ. А вамъ что? Сахару? На сколько сахару?
— Сахару полфунта и кофею четверть фунта, да цикорію на пятачокъ, — отвѣчаетъ дѣвочка изъ-подъ ватной кацавейки, которой прикрыта голова.
— Ты чья? — спрашиваетъ лавочникъ.
— Аграфены Кондратьевой, изъ двадцатаго номера.
— А прислала мамка денегъ?
— Прислала.
— Клади прежде на прилавокъ. Ты фунтъ ситнаго стащила, не заплативъ денегъ, когда у насъ много было покупателей.
— Нѣтъ, дяденька, это не я. Это Сонька Картузова изъ восьмого номера. Она даже потомъ похвалялась.
— Клади клади. Сахаръ — девять, кофе — девятнадцать, цикорій… Клади двадцать четыре копѣйки, — говоритъ лавочникъ, позвякавъ на счетахъ. Народъ тоже! Отъ земли не видать, а какіе шустрые:
Дѣвочка выкладываетъ на прилавокъ мѣдныя деньги.
— Кузьма Тимофѣичъ, отпусти мнѣ хоть для самого-то махорки, — упрашиваетъ лавочника женщина съ подбитымъ глазомъ.
— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. И трески самому, и махорки самому. Да что онъ у тебя за неимущій такой? Ахъ, ты содержанка-горе!
— Безъ мѣста онъ. Все ищетъ. Ходилъ складывать дрова — говоритъ: «трудно да и мало платятъ». Не можетъ онъ на черную-то работу.
— Все господа аристократы.
— Да ужъ само собой каждый ищетъ себѣ полегче. «Я-бы, говоритъ, куда-нибудь въ швейцары или въ сторожа двери отворять».
— И на чай получать? Такъ. Уходи, уходи, коли денегъ нѣтъ. Почтенная! Вы что тамъ по кадкамъ шарите? Это не учтиво. Иди сюда! Что тебѣ? — кричитъ лавочникъ женщинѣ въ красномъ платкѣ.
— Гдѣ-же шарю-то? И не думала, — отвѣчаетъ она, подходя къ прилавку.
— Сейчасъ груздь съѣла. Будто я не видалъ! Чего тебѣ?
— Вотъ бутылка. Фунтъ подсолнечнаго масла, два соленыхъ огурца и трески на пятачокъ.
— Я за груздь, какъ хочешь, копѣйку считать буду.
— Ну вотъ… Съ своей-то покупательницы!
— Отвѣсить фунтъ масла подсолнечнаго! — кричитъ лавочникъ мальчишкамъ.
Дверь хлопаетъ и покупателей прибавляется.
II
Въ мелочной лавочкѣ появляется здоровый бѣлокурый дѣтина съ бородкой, въ бараньей шапкѣ, валенкахъ и нанковомъ пальто, опоясанномъ ремнемъ. Онъ полупьянъ, ищетъ чего-то глазами и, наконецъ, спрашиваетъ, неизвѣстно къ кому обращаясь:
— Марья здѣсь?
Какая-то баба въ сѣромъ платкъ, грызущая, какъ бѣлка, подсолнухи, оборачивается и говорить:
— А какую тебѣ надо? Здѣсь Марьевъ-то этихъ самихъ хоть отбавляй.
— Марью Потаповну. Да вонъ она… Ты чего тутъ зря топчешься, безпутная? Иди домой!.. — говорить дѣтина, увидавъ женщину съ подбитымъ глазомъ, стоявшую около прилавка.
Та тотчасъ-же оробѣла.
— Да вѣдь тебѣ-же на обѣдъ студню покупаю. Вотъ ситнаго взяла, — отвѣчала она, подходя къ нему.
— Обязана дома быть. На квартиру тебѣ повѣстка пришла, что по прошенію твоему на бѣдность вышли тебѣ дрова. Возьми вотъ повѣстку и иди получать билетъ на дрова, а затѣмъ съ билетомъ маршъ на дровяной дворъ! — командуетъ дѣтина. — Ищу, ищу бабу по двору у сосѣдей, думаю, что въ трактиръ за кипяткомъ ушла — я въ трактиръ. А она, изволите видѣть, въ лавочкѣ бобы разводитъ! — прибавляетъ онъ.
— Да вѣдь надо-же поѣсть чего-нибудь купить. Чего раскричался-то!
— Ну, ну, ну… Не разговаривай! Живо!.. Селедку мнѣ купила?
— А на какіе шиши, спрашивается? Вѣдь въ долгъ больше не даютъ. Вотъ отдамъ я дрова лавочнику за долгъ, тогда можно и селедками баловаться. Кузьма Тимофѣичъ! Дрова-то ужъ мнѣ обозначились, — обратилась она къ лавочнику. Вотъ я вамъ ихъ за долгъ и отдамъ. Мнѣ зачѣмъ они? Я въ углу живу.
— Стой! — схватилъ ее за руку бѣлокурый дѣтина. — Дрова твои я не выпущу. Я ихъ нашему портерщику обѣщалъ.
— Нѣтъ. Михайло Никитичъ, нѣтъ, — испуганно заговорила женщина съ подбитымъ глазомъ. — Ихъ надо Кузьмѣ Тимофѣичу. Вѣдь это за харчи пойдетъ. Суди самъ, вѣдь ты требуешь и селедки, надо тебя и кофеемъ напоить.
— Вздоръ. Васюткиными деньгами расплатишься. Приструнь Васютку, чтобы счастье старательнѣе продавалъ…
— Да вѣдь и Васюткины деньги ты отбираешь.
— Выходи на улицу, выходи. Сейчасъ за билетомъ на дрова ты пойдешь, а чашку съ ѣдой мнѣ передашь. Я дома буду.
И бѣлокурый дѣтина вытолкалъ Марью за дверь.
Они очутились на, улицѣ..
— Отдай, Михайлушка, дрова-то лавочнику, будь умный, — упрашивала Марья своего сожителя Михайлу. — Отдай. Тогда онъ опять начнетъ въ долгъ вѣрить, и ты сегодня съ селедкой будешь.
— Да развѣ ужъ половину изъ того, что ты получишь. А другую половину портерщику. Я ему обѣщалъ. Онъ человѣкъ тоже нужный.
— Ну вотъ, спасибо, ну, вотъ хорошо. Люблю я, Мишенььа, когда ты сговорчивый… — говорила Марья.
— Сговорчивый. Учить вашу сестру надо. Ну, вотъ тебѣ повѣстка и иди за дровами.
— Позволь. Какъ-же я пойду неодѣвшись-то? Вѣдь холодно въ одномъ платкѣ. Надо будетъ зайти домой и кацавейку надѣть.
— Ну, такъ живо, живо. Не топчись! — говорилъ Михайло, провожая Марью. — По скольку дровъ-то выдаютъ?
— По полусажени. Меня вѣдь, Мишенька, за квартирную хозяйку сочли, а знали-бы, что я въ углу живу у хозяйки, такъ и совсѣмъ не выдали-бы дровъ. И когда я прошеніе подавала, то написала, что я вдова съ тремя малолѣтними дѣтьми. Ну, что-жъ, вѣдь лѣтось я была хозяйка и держала квартиру, — разсказывала Марья, свернувъ въ ворота и идя по двору.
— Ужасно много ты любишь разговаривать! — пробормоталъ идущій за ней слѣдомъ Михайло. — А ты дѣло дѣлай, старайся больше въ разныхъ мѣстахъ добыть, а разговаривай поменьше. — Теперь передъ Рождествомъ вездѣ раздавать будутъ и разное раздавать — вотъ ты и подавай прошенія.
— Да я ужъ и такъ подала въ приходское общество. Въ прошломъ году я два рубля получила.
— Что общество? Ты въ разныя мѣста подавай. Два рубля. Велики-ли это деньги два рубля!
— Да вѣдь изъ-за того два рубля выдали, что у меня одинъ парнишка на рукахъ, а было-бы трое, четверо дѣтей, такъ больше-бы выдали.
— Надо у Охлябиной Матрены спросить. Она подавать-то горазда разныя прошенія, — говорилъ Михайло, поднимаясь вмѣстѣ съ Марьей по вонючей лѣстницѣ въ третій этажъ. — Теперь есть такія общества, что и сапоги ребятишкамъ выдаютъ, и пальты. Вотъ на Васютку ты и проси. А я тебѣ прошеніе напишу.
— Такъ вѣдь это Васюткѣ. А тебѣ-то какая польза?
— Дурища. Да вѣдь сапоги-то продать можно.
Она вошла въ кухню квартиры. Со свѣжаго воздуха на нихъ пахнуло всевозможными запахами. Пахло пригорѣлымъ, пролитымъ на плиту, жиромъ, пахло жаренымъ кофе, пахло онучами, грязными валенками, повѣшенными надъ плитой для просушки, пахло ворванью отъ новыхъ сапогъ, пахло махоркой. На плитѣ дымились двѣ сковороды. Хозяйка квартирная вдова, Анна Кружалкина, жарили въ салѣ картофель на одной сковородѣ, а на другой — кофе. Увидавъ Марью, она сцѣпилась съ ней:
— А ты хороша жилица, Марья Потаповна! — вскричала она. — Не жилица ты, а каторжница, мошенница и даже еще хуже! Чего ты на дрова-то прошеніе подавала? Зачѣмъ? Съ какой стати? Что-бы мнѣ ногу подставить, что-ли? Вѣдь ты на мой номеръ квартиры подавала прошеніе, подлая? Тебѣ повѣстка пришла, тебѣ дали дрова, а мнѣ теперь черезъ это самое не дадутъ.
— Полно. Отчего такъ? Всѣ получатъ, — виновато сказала Марья.
— Врешь. Всего только на одно прошеніе въ каждую квартиру дрова выдаютъ. Или ты хозяйка, или я… Выдали тебѣ,- не выдадутъ мнѣ. А я тоже подавала и теперь буду при пиковомъ интересѣ. Углятницы только хозяйкамъ дорогу портятъ! Чѣмъ-бы уважать да почитать хозяекъ, онѣ имъ ногу подставляютъ. Ладно! Выѣзжай, коли такъ, изъ угла. Да чтобы и хахаля твоего здѣсь духу не было. Слышишь?
— Ну, что-жъ, съѣдемъ. Не казисты твои тутъ департаменты, — отвѣчалъ хозяйкѣ Михайло.
— Да вѣдь я у твоей халды что-нибудь изъ вещей за ейный долгъ удержу.
— Ну, это еще мы посмотримъ! Одѣвайся, Марья, и бѣги за дровами. Ступай. Нечего ей отвѣчать. Я отъ ней и одинъ отругаюсь, — сказалъ Марьѣ Михайло, видя, что та тоже хотѣла что-то возразить.
Марья накинула на себя кацавейку и выбѣжала изъ квартиры.
III
Перебранка о дровахъ продолжалась. Квартирная хозяйка, вдова крестьянина Кружалкина, «настоящая вдова», какъ она себя называла въ отличіе отъ тѣхъ вдовъ, которыя у ней жили въ углахъ подъ кулакомъ друга милаго, ругала Михайлу и пьяницей, и лѣнтяемъ, и лежебокомъ. Михайло въ свою очередь выливалъ потокъ упрековъ и брани. На сторону квартирной хозяйки стали и ея жилицы и тоже порицали Марью за обманное полученіе дровъ, и въ особенности отличалась Матрена Охлябина, славившаяся разными срывками съ благотворительныхъ обществъ и отдѣльныхъ лицъ, мать четверыхъ дѣтей, двоихъ изъ коихъ она успѣла уже пристроить въ пріюты, а на двоихъ то и дѣло получающая разныя милости въ видѣ сапогъ, одежды, калошъ, валенокъ, и т. п.
— Ну, а ты-то чего, Анна Сергѣвна, пѣтушишься! Ты-то чего? — крикнулъ на Охлябину Михаило. — Сама-то ты правильная, что-ли? За правильное житье милости-то съ благодѣтелей получаешь, что-ли? Ужъ кто-бы говорилъ, да не ты. Вся ты на обманѣ.
— Я на обманѣ? Я? А ты докажи! Что я обманно получаю? — взвизгнула Охляблина и подбоченилась.
— Да нечего и доказывать. Кто себя въ прошеніяхъ вдовой называетъ? Ты. А какая такая ты вдова? Кто вѣнчалъ? Когда? Вѣнчалъ, можетъ статься, лѣшій вокругъ ели, а черти пѣли, такъ это, братъ, не считается.
— Ахъ, это-то? Такъ это нешто я? Это писарь. А сама я неграмотная.
— Врешь! Сама ты неграмотная, а вѣдь языкъ-то твой. Я слышалъ, какъ ты ему сказывала: вдова крестьянка такая-то. И хоть-бы взять дѣтей… — доказывалъ Михайло. — Ты теперь вездѣ пишешь въ прошеніяхъ: «обремененная четырьмя младенцами»… Гдѣ у тебя четыре? Гдѣ? Вѣдь ужъ двое пристроены… А ты все по старому счету, да по старому…
— Врешь! У меня два племянника отъ сестры есть. Я имъ помогаю. Одинъ въ деревнѣ, а другой въ ученьи у сапожника. Онъ въ ученьи безъ одежи. Я на него бѣльишко стираю. Нынче рубашенку ситцевую дала, штанишки изъ спорка стараго перешила. Отъ себя урываю да ему даю. Нѣтъ, ужъ ежели по закону-то считать, то мнѣ нужно въ прошеніяхъ обозначеніе дѣлать, что шестерыхъ дѣтей, а вовсе не четверыхъ. Племянники мои крестники мнѣ. Да… И тому-то, что въ деревнѣ у родныхъ, проживаетъ, я нѣтъ, нѣтъ да и пошлю какую ни на есть тряпку на рубашенку.
— Ну, брось… Не стоить разговаривать, — остановилъ ее Михаила. — Умная ты женщина для себя, такъ нечего тебѣ и другихъ попрекать за то, что онѣ для себя стараются. Дрова городскія и выдаются о, чтобъ бѣдныхъ людей обогрѣвать.
Но тутъ изъ кухни выставила голову Кружалкина и воскликнула:
— А твоя подстега Машка кого будетъ обогрѣвать? Кого? Ну-ка, скажи! Мелочного лавочника? Такъ больно густо это для него, толстопузаго.