Этот его порыв был прерван долгим звонком.
Уверенный, что мама услышала его и пришла, Леша бросился к двери, вынося радостную улыбку свершившегося ожидания.
Но у двери стояли три девки из Галькиного класса.
— Чего надо? — зло спросил Леша.
Уже понял, что Галька опять не ходила в школу и, значит, в самом деле болтается у своего бобика-хоккеиста — с хорошим-то одноклассницы не придут.
Да расфуфыренные какие. Да в каких джинсах, а одна, Верка Знуева, так в розовых бананах, и куртены у них какие, фу ты — ну ты.
— А Галочка дома? — издевательски пропела Верка Знуева.
— А проходите, гости дорогие, — тоже издевательски пропел Леша, — вас нам только и не хватало.
— Ты бы, Ляпа, не выстебывался, — строго сказала Верка. Они, видать, поняли, что Гали нет дома. — Мы не сами по себе, мы — комитет.
— А, пионэры приветствуют старших товарищей, — все издевался Леша.
Тут так: сам он на Гальку мог нападать сколько угодно, но перед посторонними всегда защитит.
— Так вот, она три дня школу мотает, юный пионэр Ляпа. И Кротова (их классный руководитель) сказала, что если завтра она не придет, ее приведет инспектор детской комнаты.
— На мусоровозе, да? И вы сверху?
— Заманал ты своими шуточками, Ляпа. Ты, Ляпа, возбухатель. А Галочка твоя нахватала бабанов и смоталась. Еще и справку подделала. Будет так учиться, восьмой класс не кончит. Ее и в путягу не возьмут.
— Да уж у вас помощи не попросит, товарищ Спица.
Спицей Верку Знуеву звали за долгий рост и тощину. Она вспыхнула, что порадовало Лешу — он был моложе Гали на год и восемь месяцев, но считал себя ее защитником
— А мамуля твоя, конечно, дома и трезвая? — спросила Верка.
— Нет, мамуля моя работает. И притом не ворует.
Тонкий, не правда ли, намек на Веркиного отца, директора обувного магазина?
На такой привычный подкол Верка сочла унизительным отвечать.
— Пойдемте, девочки. В квартиру заходить не будем. Чтоб не испачкаться.
— И сразу иди домой, Спица. И к зеркалу. И только тогда подави прыщи на лбу.
Верка замахнулась, но Леша успел захлопнуть дверь.
На одноклассниц Гальки он не сердился — не по доброй же воле они пришли сюда — послала Кротова. Ругал он Гальку — гадина какая, где-то болтается, а ему за нее отдувайся. Только приди, уж я тебе покажу.
Зато настроение у него было самое боевое, и Леша сел за уроки.
Занимался он часа два с половиной, делал уроки плотно, не отвлекаясь на глупости, вроде, а дай гляну, что там сегодня по телику. Алгебра и геометрия (Леша их назвал алгометрией), русский и английский.
Тут надо сказать, что даже непонятно почему, но к учебе Леша относился с рвением. Как-то уж сумел внушить себе, что обязательно должен выучиться. В семье никогда такого не было — старательно учиться — Маша со стонами, притопами и прихлопами доскрипела восемь классов, Галя уже понятно, как учится, если мотает школу, с бабана ковыляя на тройбан, да так, чтобы ни бабану, ни тройбану обидно не было. А вот он старается учиться. По математике четверка всегда выходит скрипучая, так что тут старания понятны. А с историей все вроде в порядке, так ведь Леша, просмотрев учебник, походит по комнате и перескажет себе, что он там такое запомнил.
Да, старательный. Хотя и не смог бы внятно ответить, зачем ему уж так-то учиться. Знал — надо, и все тут. Вот окончит восемь классов и поступит в техникум. В какой? Это совсем другой вопрос. Леша не знал, кем он хочет быть. Не знал и все тут. Нет, конечно, когда взрослые спрашивали его об этом, он отвечал складно и главным образом то, что от него хотят услышать. В том году сочинение задавали «Кем я хочу быть», так Леша очень даже красиво написал, что хочет быть учителем, и указал, что школьная реформа касается всех, а мужчин в школе мало, и когда он станет учителем, то будет понимать парней и водить их в походы. Он будет учителем добрым и веселым, он и двоек-то ставить не будет, потому что сумеет подобрать ключ к каждому ученику.
На самом же деле Леша не знал, на кого хочет выучиться. Знал твердо, что выучится. Даже маячила надежда, что в его жизни что-нибудь да случится, и он сможет пойти в девятый класс. И не то что мама в лотерею выиграет много денег, в такие чудеса Леша не верил, но вот маячила как раз надежда, что окружающая жизнь за ближайшие годы настолько улучшится, что он сможет кончить десять классов и поступить в институт.
Правда, по нынешним семейным делам десятилетку ему не потянуть, но ведь жизнь будет улучшаться, так ведь? И тогда может получиться расклад, по которому Леша пойдет в девятый класс. Да, но чтоб его взяли, надо восьмилетку кончить без троек, и потому-то с первого сентября Леша особо рьяно взялся за учебу. Ну, чтобы не рисковать, если жизнь вдруг значительно улучшится.
Закончив уроки, довольный собой, Леша потер крепко ладони и громко сказал: «Конец!», и тогда перед ним во весь долгий рост встал вопрос ужина.
И тут Леша принял решение: а нахаркать, истрачу рубль. А куплю сто грамм колбасы — двадцать две копейки, так, и масла сто грамм — тридцать шесть копеек, так? И батон за восемнадцать, так? Это чего же получается? Семьдесят шесть. Значит, и триста грамм сахару. Нет, не хватает. A-а, попрошу сахару на копейку не довесить. Здорово!
И принятое решение радовало его. Во-первых, не нужно было прижиматься и скупердяйничать, а во-вторых, ужин был близок.
Правда, копошилось сомнение — что он станет делать, если и завтра никто не появится. A-а! Как поет дядька по телику — это будет завтра, завтра.
И он вылетел из квартиры, и скатился по лестнице, и выстрелил собою во двор.
Волен — вот это да! Все уроки сделаны, ужин близок — волен! Засомневался, а вдруг нет в магазине колбасы, но сразу нашел выход — а возьмет два яйца или яйцо и плавленый сырок за одиннадцать копеек. Нормально, Григорий! День удачи! По литературе пятак сорвал, кросс хорошо пробежал и вопрос с ужином решен. Да, волен!
А заходящее солнце било в бок двухэтажного здания газовой службы, и дул ветерок, и листья березки во дворе трепетали, и ветер чуть рванул, ветки березки потянулись вперед, а листья вовсе затрепетали, никак не поспевая за рывком ветвей.
Он уже вовсе было нырнул в «стекляшку», но тут его кто-то поймал за плечо. То был маленький и хилый Вадька Зыбенков, по прозвищу Зуб. Они вместе ходили в детский сад, но потом Зуб в школе на год отстал. Сейчас он был чисто одет, в хорошей школьной форме и целеньких черных ботинках. Рядом с ним стоял тоже маленький и хилый парнишка в таких же ботинках и форме, что и Зуб.
— Ты чего, рванул? — спросил Леша.
— Нет, отпросился. Сказал, ефома, что к бабушке поехал. А он рванул со мной. До утра. Обещали, ефома, не опаздывать.
Мать Зуба как вполне пьющая женщина лишена родительских прав, и Зуб живет в Губинском интернате. Есть у Зуба пятнадцатилетняя сестра Зоя, которая живет в деревянном домике у пруда (то родной дом и Зуба), а поскольку мать живет у сожителя (к тому же собирается идти в декрет), то Зоя собирает в домике друзей, и они там пьют и веселятся, как могут.
— Еду шакалишь? — спросил Зуб.
— Ну-у, — так это туманно заметил Леша.
Вообще-то говоря, разговоры парней, впрочем, и девочек, приходится давать в сокращенном и, конечно же, вычищенном виде. А слишком много непотребных слов. Так что приходится из разговоров вылущивать только голый смысл. Иначе это будет лепет на каком-то непонятном, почти иностранном языке. К примеру, Зуб через слово говорит «ефома», значение которого знает лишь он один.
— А поделись, ефома, — сказал Зуб.
— Поделись улыбкою своею. У меня капитал, — и Леша показал зажатый в кулаке рубль, давая, однако, понять, чтоб Зуб с дружком к нему не примыливался — их вон в интернате кормят, на фиг было с ужина удирать.
— Значит, так, Ляпа. Купим пакет с супом, батон, у меня есть дома пшено, сварим суп, пшено, все сожрем и лопнем.
— Ага, а с утра я буду лапу сосать.
— Нет, Ляпа, все пополам. Еще возьми сто грамм масла. И сахару, сколько выйдет. Половину съедим, половину унесешь с собой.
Это было красивое предложение — суп, каша, ну, два обеда в день.
Да, а суп был вермишелевый и обещан с мясом. Ну, вообще обжоры.
И купив все, как договаривались, они неторопливо пошли к дому Зуба. Неторопливо — чтоб, значит, отодвинуть удовольствие, тем более что оно было наивернейшее.
Деревянный маленький домик стоял на берегу Верхнего пруда, и когда они пересекли овраг перед домиком, открылся пруд целиком, и он рябил красноватым каким-то цветом, а солнце садилось, и ярко горел ровный строй кленов на том берегу.
Домик похож был скорее на дачную будку — крыльцо, сенцы, загаженная кухонька и маленькая же, вся заклеенная кинозвездами комната. В комнате стояла низкая кушетка, на которую брошено было лоскутное одеяло.
Так что Леша подумал, что собственное его жилье — да просто царские хоромы в сравнении с жильем Зуба.
Друг Зуба выглядел лет на одиннадцать. Под носом у него висела капля, и он ловким движением правой руки снимал ее. Да с одномоментным громким шмыгом. Звали его Косей. То ли от Кости, то ли от того, что левый его глаз чуть косил.
— Тебя откуда в интернат отправили? — спросил Леша.
— Издалека.
— Из нашего района?
— Вроде нет.
— А из какого?
— А я знаю!
— А кто-нибудь у тебя есть?
— Братан. Он женат. Армию отслужил.
— А чего тебя не заберет?
— А на фиг я ему.
— Хоть приезжает?
— Нет.
Про отца-мать спрашивать было бесполезно. Все ясно — лишены прав.
— А у него батя был летчиком-испытателем, — сказал Зуб Косе, показав на Лешу.
— Врешь?
— Нет, правда, — скромно сказал Леша. Да, надо быть скромным, если у тебя отец герой, а у другого лишен прав. Все ясно.
И он с удовольствием, надо сказать, подумал, что у него жизнь еще о-хо-хо какая, живет дома, и мама хорошая, а этих парней вроде и кормят сносно, да они в интернате. То и отпросились на вечер, что хоть и голодно, да на воле.
Тут надо сказать, что Леша больше всего боялся загудеть в детский дом или в интернат. Он бы и сам не мог внятно объяснить причину такой боязни. И он постоянно помнил о случае, который произошел, по слухам, в каком-то интернате.
Ну, там парнишка чем-то насолил своим товарищам, так они затолкали его в ящик и выбросили с четвертого этажа Парнишку привезли домой, он выжил, но, понятно, крепко побился.
Вот этим слухом Леша подогревал в себе страх попасть в детский дом или в интернат.
Да, надо было готовить еду. И тут встало два вопроса. Первый: супу варить побольше или поменьше? Леша говорил, что поменьше, тогда он будет покрепче. А Зуб и Кося говорили, что вермишель разбухнет и ее станет много, и ошметки мяса тоже разбухнут и станут прямо-таки кусищами, и вообще надо добирать количеством, чтоб пузо-то набить.
— Дуй по инструкции, — решительно сказал Леша. — Сколько сказано лить воды, столько и лей.
И второй вопрос: каша варится дольше, чем суп, так вот ждать, пока сварится каша, и потом уже начинать ужин чинно-благородно, или же, не дожидаясь каши, навалиться на суп? Тут Леша согласился не ждать, разделяя нетерпение парней.
— Ты пшено помой! — велел Леша Зубу, когда вода закипела.
— Губенку раскатал!
— Помой, говорю.
— Да всё там будет!
— Помой. И заодно ложку мне.
— Губенку раскатал!
— Помой!
— Отсос Харлампиевич!
Леша сам помыл ложку, а заодно и тарелку. А тарелки, надо заметить, лежали на столе грязной горкой. То есть, видать, когда к сестре Зуба приходят гости, они для закуски берут тарелки, а поклевав, ставят их на прежнее место. Да и чего их мыть, если все равно все там будет, то есть в пузе. Но Леша тарелку себе помыл. Кося и Зуб чикаться с тарелками не стали.
— Вали пшено в воду! — сказал Леша.
Зуб сыпанул из коробки.
— Не жмись! — сказал Кося. — Больше насыпешь, больше получится.
Зуб сыпанул всю коробку.
Леша попробовал суп.
— Нормально, — сказал он и разлил суп поровну по трем тарелкам.
От тарелок шел пар и даже стоял мясной дух.
— Ну, вообще! — восторженно промычал Зуб, внюхивая мясной запах.
— Да, вообще! — согласился Кося.
Леша разрезал две трети батона (одну треть отложил в сторону — себе на завтрак) на шесть частей, каждому дал по два куска — один на суп, другой к чаю.
Парни набросились на суп, а Леша ел неторопливо и прямо чувствовал, как от мясного настоя сила вливается в него, и не торопился как раз потому, что сила должна равномерно впитываться всем организмом.
Ребята быстро заглотнули свой суп и стали кидать косяка на тарелку Леши, но поняв, что Леше делиться нечем, стали смотреть на кастрюлю с пшеном.
— А каша-то прет, — сделал открытие Кося, увидев, что крышка сама поднимается.
— Много бросил, — сказал Леша.
— Ништяк. Больше и выйдет.
— Так ведь прет, — повторил Кося.
— А мы будем кашу ложить в тарелку, а она пусть и дальше прет, — предложил Зуб.
Так и сделали.
Леша попробовал кашу.
— Нормально, Григорий!
— Отлично, Константин! — подхватил Зуб.
Леша оставил себе на завтра грамм тридцать масла, остальное разделил на три части.
— А давайте в кашу сахар, — предложил Кося.
— А на чай? — удивился Леша.
— Так ведь много.
— Губенку раскатал! А на утро мне? — возмутился Леша.
Косе стало стыдно за свое нахальство, и он сказал:
— Ладно, я чай без сахара.
И вот они, покрякивая от восторга, лупили кашу.
— А каша-то прет! — сказал Кося.
— Прямо как в сказке про кашу, — сказал Леша.
Но парни не откликнулись — они, видать, не слышали про такую сказку.
И они сделали второй заход, бросив в кашу остатки масла. Правда, того, что выделил Леша. И снова крякали и прихваливали, но уже скорее от восторга, что они вольны. Ну, сидят в комнате, лопают от пуза, и никто им не мешает.
— А каша-то прет! — снова сказал Кося.
И тогда они вычерпали кашу до дна кастрюли и залили кастрюлю водой, так покончив с неисчерпаемой этой кашей.
И были сыты, без масла каша шла туго, но и бросать еду несъеденной было не в их правилах, и тогда Леша в порыве необъяснимой щедрости разделил на три части масло, оставленное на завтра.
— Ну, Ляпа, ты даешь! — восхитился Зуб.
— Это да! — подхватил Кося.
Потом они отвалились от стола, пыхтя, с кухоньки перешли в комнату и плюхнулись на кушетку, не снимая обуви. Тут-то воля и чувствовалась особенно, что вот плюхнулись в обуви.
— Да, а чай! — вспомнил Зуб.
— Может, варенье какое есть, — вздохнул Леша.
— Губенку раскатал!
— А я видел банку из-под варенья, — заметил Кося.
— Точно. Стоит в углу, — обрадовался Зуб. — Мы водой зальем — отсохнет.
И они залили водой двухлитровую банку из-под прошлогоднего варенья, и Зуб болтал банку до тех пор, пока варенье не отлипло от стенок. И они пили чай с очень далеким привкусом клубники, и еще было по куску мягкой булки — ну, кайф, ну, кайф, ну, пир на весь мир.
А потом, очень уж довольные вечером и друг другом, расстались. Кося с Зубом легли на пол и уставились в голубой экран, а Леша пошел домой.
А дома-то сеструшка родная, Галинка ненаглядная!
— A-а, явилась — не запылилась, — поприветствовал ее Леша. И сразу пошел в наступление: — Ну, Галька, ну, гадина, ты чего трешку захоботила? Сама болтаешься черт знает где, а я крутись.
— Пенсия через три дня, — так это презрительно отбила наскок Галя.
— Мечтать не вредно!
— Наш срок через три дня, — уже зло сказала Галя.
— Мечтать не вредно! — повторил Леша. И сразу взвился: — А эти дни как вертеться?
Тогда Галя поковырялась в кошельке, достала рубль, смяла его презрительно в кулаке и запустила комочком в Лешу, норовя, зараза, в лицо попасть.
Леша полез под стол доставать закатившийся шарик.
Ласково расправил его.