Месть Бруно - Льюис Кэрролл 2 стр.


— Возможно, — сказал я, потому что Бруно вывернул окончание фразы так, будто спрашивал, и теперь смотрел на меня в ожидании ответа.

Одного слова оказалось для малыша вполне достаточно, и он весело продолжал:

— Так вот, понимаешь, она не хотела, чтобы дгугая гусеница увидела мотыльковое кгыло, поэтому ничего лучше не пгидумала, как нести его своими левыми лапками и ползти на пгавых. Газумеется, она пегевегнулась. В гезультате.

— Что в результате? — переспросил я, ухватившись за последнее слово, потому что, по правде сказать, слушал не слишком внимательно.

— Пегевегнулась в гезультате, — повторил Бруно весьма серьёзным тоном. — А если бы ты когда-нибудь видел, как пегевогачивается гусеница, ты бы знал, что это очень серьёзная штука, и не сидел бы с такой ухмылкой, — и вообще я тебе больше ничего не скажу.

— Нет, в самом деле, Бруно, я вовсе не хотел ухмыляться. Видишь, я опять очень серьёзен.

Но Бруно лишь сложил руки на груди и сказал:

— Только мне не надо этого говогить. Я вижу, как у тебя один глаз поблёскивает — точно как луна.

— Бруно, разве я похож на луну? — удивился я.

— У тебя лицо большое и кгуглое, как луна, — ответил Бруно, задумчиво глядя на меня. — Оно не так ягко сияет, но зато почище.

Я не смог сдержать улыбку.

— Знаешь, Бруно, я ведь умываюсь. А луна никогда не умывается.

— Ну да, не умывается! — воскликнул Бруно. Он наклонился вперёд и добавил торжественным шёпотом: — Лицо у луны всё ггязнее и ггязнее с каждой ночью, пока не становится полностью чёгным. И тогда, когда оно всё ггязное, — вот, — он провёл рукой по собственным розовым щекам, — тогда она умывается.

— И тогда оно снова становится чистым, так, что ли?

— Ну, не в один момент, — сказал Бруно. — Скольким же вещам тебя ещё нужно учить! Она его моет постепенно — только начинает с дгугого края.

К этому времени он уже тихо сидел на мёртвой мыши, скрестив руки на груди, и прополка совершенно не продвигалась. Поэтому я был вынужден сказать ему:

— Делу время — потехе час: никаких разговоров, пока не закончишь эту клумбу.

После этого мы провели несколько минут в тишине, пока я отбирал камешки и искоса поглядывал, как Бруно разбивает сад. Делал он это очень необычно: каждый раз, перед тем как прополоть клумбу, он её измерял, словно боялся, что из-за прополки клумба станет меньше; и один раз, когда клумба оказалась длиннее, чем ему хотелось, он принялся пинать мышь своим крошечным кулачком, восклицая:

— Ну вот! Опять слишком длинная! Почему ты не можешь дегжать хвост пгямо, когда я тебе говогю!..

— Я тебе скажу, что я сделаю, — сообщил мне Бруно полушёпотом, пока мы трудились. — Я достану тебе пгиглашение на коголевский ужин. Я знаю одного из стагших официантов.

Я представил себе это и рассмеялся.

— А разве официанты приглашают гостей? — поинтересовался я.

— Да нет, не ужинать! — поспешно ответил Бруно. — Чтобы помогать, понимаешь? Тебе бы этого хотелось, вегно? Газдавать тагелки и всё такое.

— Ну, это ведь не так приятно, как быть одним из гостей и сидеть за столом, верно?

— Конечно, нет, — ответил Бруно таким тоном, словно ему стало жалко, что я такой невежда, — но ведь если ты даже не сэг какой-нибудь, ты же не думаешь, что тебе позволят сидеть за столом, сам понимаешь.

Я ответил, со всей возможной кротостью, что я этого и не думал, но это единственный вариант участия в ужине, который мне по-настоящему нравится. Тут Бруно тряхнул головой и сказал, довольно обиженным тоном, что я могу поступать как угодно, но он знает многих, кто отдал бы собственные уши, чтобы туда попасть.

— А сам-то ты там когда-нибудь был, Бруно?

— Меня один газ пгиглашали, в пгошлом году, — очень серьезным голосом сообщил Бруно. — Мыть супные тагелки, — нет, я хотел сказать: тагелки для сыга, — это было довольно здогово. Но здоговее всего — это то, что я подал гегцогу Одуванскому бокал сидга!

— Да, это в самом деле здорово! — воскликнул я и прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Ведь пгавда же? — совершенно искренне спросил Бруно. — Ты знаешь, не каждому выпадает такая счесть!

Это навело меня на мысль о тех различных странных вещах, которые мы называем «честью» в нашем мире, в которых, если подумать, не намного больше чести, чем в той, которой удостоился милый малыш Бруно (кстати, я надеюсь, он уже стал немного симпатичен вам, при всей своей заносчивости), когда подал бокал сидра герцогу Одуванскому.

Не знаю, сколько бы я ещё мечтал таким образом, если бы Бруно не вывел меня из задумчивости внезапным криком.

— Ой, иди-ка скогей сюда! — воскликнул он в состоянии самого ужасного возбуждения. — Хватай её за втогой гог! Я её больше минуты не удегжу!

Он отчаянно боролся с огромной улиткой, вцепившись в один из её рожек, и чуть не сломал ей спину, пытаясь перетащить через травинку.

Я понял, что, если я допущу, чтобы это продолжалось, садовые работы на том и закончатся, поэтому спокойно взял улитку рукой и положил на небольшой холмик, где Бруно не мог её достать.

— Бруно, мы поохотимся потом, — сказал я, — если тебе так уж хочется её поймать. Но если ты её поймаешь, какой тебе от неё прок?

— А какой пгок от лисицы, когда вы её поймаете? — заметил Бруно. — Я знаю, что вы, великаны, охотитесь на лис.

Я попытался придумать какую-нибудь хорошую причину, по которой «великаны» могли бы охотиться на лис, а он не мог охотиться на улиток, но в голову мне так ничего и не пришло, поэтому я наконец сказал:

— Я сам когда-нибудь займусь охотой на улиток.

— Я надеюсь, что ты не настолько глуп, — заметил Бруно, — чтобы отпгавляться охотиться на улиток в одиночку. Понятно, что у тебя никогда не получится заставить улитку идти за тобой, если никто не тянет её за втогой гог!

— Разумеется, я не пойду один, — вполне серьёзно отвечал я. — Кстати, лучше всего охотиться на этот вид или ты рекомендуешь тех, что без домика?

— О нет, мы никогда не охотимся на тех, что без домиков! — Бруно даже слегка передернулся от одной этой мысли. — Они так из-за этого злятся, и потом, если на них свалишься, они всегда такие липкие!

К этому времени мы уже почти закончили сад. Я принёс несколько фиалок, и Бруно как раз помогал мне посадить последнюю, когда вдруг замер и сказал:

— Я устал.

— Тогда отдохни, — посоветовал я. — Я могу продолжать и без тебя.

Бруно не нужно было приглашать два раза: он сразу же принялся устраивать из дохлой мыши что-то наподобие дивана.

— А я спою тебе песенку, — сказал он, перекатывая мышь.

— Спой, — согласился я. — С удовольствием послушаю.

— Какую песню ты пгедпочитаешь? — спросил Бруно, перетаскивая мышь в такое место, откуда мог лучше всего меня видеть. — «Дзинь-дзинь» — самая лучшая.

Невозможно было воспротивиться после такого недвусмысленного намёка, однако я немного помолчал, делая вид, что раздумываю, а потом сказал:

— Что ж, «Дзинь-дзинь» мне больше всего по вкусу.

— Это свидетельствует о том, что ты хогошо газбигаешься в музыке, — с довольным видом произнёс Бруно. — Сколько бы ты хотел колокольчиков? — и он засунул палец в рот, помогая мне принять решение.

Поскольку поблизости рос только один колокольчик, я самым серьёзным голосом сказал, что, пожалуй, на этот раз сойдёт и один, после чего сорвал цветок и вручил его Бруно. Он пару раз провёл рукой вверх и вниз по цветкам, словно музыкант, пробующий инструмент, и маленькие колокольчики отозвались чудесным нежным звоном. Мне раньше никогда не доводилось слышать цветочную музыку — не думаю, что её вообще можно услышать, если не находишься в «феерическом» состоянии, и даже не знаю, как дать вам представление о том, на что это было похоже, разве что сказать, что она звучала, как перезвон колоколов, доносящийся за тысячу миль от тебя. Когда Бруно удовлетворился, что цветы звучат в лад, он уселся на дохлую мышь (похоже, во всех других местах он чувствовал себя не вполне удобно) и, взглянув на меня весело сверкающими глазами, начал. Кстати, мелодия оказалась довольно любопытной, и, возможно, вам захочется самим попробовать её сыграть, поэтому вот её ноты:

Проснись! Проснись! Сова кричит —

Закат раскрасил неба синь:

То эльфов музыка звучит —

«Король идёт! Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь!»

Как сладок звук эльфийских флейт —

Они раскрасят неба синь:

«Проснись! Проснись!» — И сна уж нет:

«Король идёт! Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь!»*

Он пропел первые четыре строки оживлённо и весело, заставляя колокольчики звенеть в такт музыке; но последние две спел довольно медленно и спокойно, и просто размахивал цветами над головой, а закончив первый куплет, принялся объяснять.

— Нашего эльфового коголя зовут Оббегвон, — (наверное, он хотел сказать «Оберон»), — и он живёт за озегом — вон там — и вгемя от вгемени пгиплывает на маленькой лодке, и тогда мы идём и встгечаемся с ним, и, понятное дело, поём эту песню.

— И тогда ты идёшь к нему ужинать? — зловредно предположил я.

— Тебе нельзя говогить, — поспешно сказал Бруно, — так ты мне мешаешь петь.

Я сказал, что больше этого делать не буду.

— Сам я никогда не говогю, когда пою, — продолжил Бруно чрезвычайно серьёзным голосом, — поэтому и тебе не надо. — Затем он снова взмахнул колокольчиками и запел:

Ах, слушай, слушай — как прекрасен

Колоколов волшебных звон!

Они поют легко и ясно,

И лес их песней поражён!

Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь — почётная роль:

Да здравствует наш Волшебный Король!

Смотри, смотри — как освещён

Наш лес огнями светлячков!

Собрал всех праздничный трезвон —

Ведь ужин наш уже готов!

Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь — почётная роль:

Да здравствует наш Волшебный Король!

Смотри же и слушай! Спеши поскорей —

Пока не пробили полночь часы —

Попробовать яства лесных королей,

Что слаще рассветной медовой росы!

Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь — почётная роль:

Да здравствует наш Волшебный Король!*

— Тс-с, Бруно! — зашипел я предупреждающим шёпотом. — Она идёт!

Бруно перестал играть, чтобы Сильвия его не услышала, а затем, заметив, как она медленно пробирается сквозь высокую траву, вдруг неожиданно ринулся на неё головой вперёд, как маленький бычок, крича:

— Смотги в дгугую стогону! Смотги в дгугую стогону!

— В какую сторону? — спросила Сильвия довольно испуганным тоном, одновременно озираясь по сторонам, чтобы разглядеть, где может скрываться опасность.

— В ту стогону! — сказал Бруно, осторожно разворачивая её лицом к лесу. — А тепегь иди спиной впегёд, только не тогопись, — не бойся, не споткнёшься!

Но, тем не менее, Сильвия споткнулась; собственно говоря, он так торопился, что потащил её через такие залежи маленьких веточек и камней, что вообще удивительно, как бедной девочке удалось удержаться на ногах. Но он был слишком возбуждён, чтобы думать о том, что делает.

Я молча показал Бруно то место, куда её лучше всего привести, чтобы перед нею сразу открылся весь сад. Это был маленький пологий холмик, размером примерно с картофелину; и, когда они взобрались на него, я отступил под сень деревьев, чтобы Сильвия меня не увидела.

Я услышал, как Бруно торжественно воскликнул: «А теперь можешь смотгеть!», после чего последовал взрыв аплодисментов, который, впрочем, произвел один Бруно. Сильвия молчала — только стояла и смотрела, крепко сжав ладони, и я даже испугался, что ей не понравилось.

Бруно тоже наблюдал за ней с беспокойством, и, когда она спрыгнула с кочки и начала расхаживать по маленьким дорожкам, он стал осторожно ходить за ней, явно беспокоясь о том, чтобы она составила собственное мнение обо всём этом, без каких-либо намёков с его стороны. И когда она наконец глубоко вдохнула и вынесла свой приговор — торопливым шёпотом и пренебрегая правилами грамматики: «Это самая препрелестнейшая вещь, какую я раньше видела в своей жизни!» — малыш выглядел таким же довольным, словно сей вердикт вынесли все судьи и присяжные во всей Англии, вместе взятые.

— И ты вправду сделал всё это сам, Бруно? — спросила Сильвия. — И только для меня?

— Мне немножко помогли, — начал Бруно и весело рассмеялся, увидев, как она удивлена. — Мы занимались этим весь день, — я подумал, что тебе понгавится... — И здесь у бедняги начала дрожать губа, и через мгновение он расплакался и, подбежав к Сильвии, пылко обхватил её за шею и уткнулся лицом ей в плечо.

В голосе Сильвии также ощущалась лёгкая дрожь, когда она прошептала:

— Ну что, что случилось, милый? — и попыталась поднять его голову и поцеловать.

Но Бруно вцепился в неё, всхлипывая, и не мог успокоиться, пока не признался во всём.

— Но я хотел... испогтить твой сад... сначала... но... я никогда... никогда... — И тут последовал новый поток слёз, в котором утонула оставшаяся часть фразы. Наконец он выдавил из себя: — Мне понгавилось... сажать цветы... для тебя, Сильвия... и я никогда ещё не был так счастлив... — И наконец розовощёкое лицо оторвалось от её плеча, всё мокрое от слёз, и потянулось к ней в ожидании поцелуя.

К этому моменту Сильвия тоже начала плакать и ничего не сказала, только «Бруно, милый!» и «Я никогда ещё не была так счастлива...», хотя почему двое детей, которые никогда ещё раньше не были так счастливы, должны оба плакать, осталось для меня великой загадкой.

Я тоже чувствовал себя очень счастливым, но я, разумеется, не плакал: вы же знаете, «великаны» никогда не плачут, — мы предоставляем это делать эльфам. Только, думаю, в тот момент немножко накрапывало, потому что я почувствовал одну-две капельки на своих щеках.

После того они ещё раз обошли весь сад, цветок за цветком, словно это была длинная фраза, которую они произносили по буквам, с поцелуями вместо запятых и огромным объятием вместо точки, когда дошли до конца.

— А ты знаешь, Сильвия, что это было моей сместью? — начал Бруно, серьёзно глядя на неё.

Сильвия весело рассмеялась.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, откинув обеими руками назад свои длинные каштановые волосы, и посмотрела на него весёлыми глазами, в которых ещё поблескивали крупные слезинки.

Бруно набрал воздуха и подготовил рот к труднейшему испытанию.

— Я хотел сказать «мес-тью», — уточнил он. — Тепегь понятно? — И он выглядел таким счастливым и гордым тем, что наконец правильно произнёс это слово, что я даже ему позавидовал. Я склонен думать, что Сильвия совсем не «поняла»; но она чмокнула его в обе щеки, чего, похоже, также было достаточно.

И вот они побрели вместе прочь, среди лютиков, нежно обнимая друг друга за талии, шепча и смеясь, и ни разу даже не оглянулись на меня, несчастного. Да, один раз, уже совсем перед тем, как я потерял их из виду, Бруно повернул голову вполоборота и нахально кивнул мне на прощание. И это вся благодарность, которую я получил за все свои труды!

Я знаю, вам жалко, что история подошла к концу — верно? — поэтому я скажу вам ещё только одну вещь. Самое последнее, что я видел, было вот что: Сильвия наклонилась поближе к Бруно, обнимая его за шею, и шептала умоляющим голосом прямо ему в ухо:

— Знаешь, Бруно, я совсем забыла это трудное слово, — пожалуйста, скажи его ещё раз. Ну пожалуйста! Ну только один разочек, милый!

Но Бруно не стал повторять попытку.

Перевод с английского Андрея Боченкова.

Назад