— Потому что здесь с вами, паразитами, жизни никакой не стало, — ответил он.
— А… твои родители?
— Я детдомовский, — равнодушно сказал мальчик и вдруг встрепенулся: — Молчи. Вон он!
В проеме между кустов вдруг явился сутулый старик. Столь же трафаретно-тусклый, как и сотни других обезличенных войной и миром ветеранов, что бродили здесь по парковым аллеям под бдительным оком комсомольских надзирателей. Правда, росту в нем обнаружилось немало, особенно когда он выпрямился, отодвинув рукой ветку. Вместо одного глаза у него на лице лоснился застарелый шрам. Я заметил на нем грязный пиджак с облупившейся орденской планкой и фетровую шляпу, а в руках — палку или высокую трость. Мальчик встал старику навстречу и молча, не оглядываясь, пошел с ним рядом. «Какая чушь, — подумал я. — Это же просто-напросто его дед. Все он врал мне тут, голодранец несчастный, а я и уши развесил!»
Однако, подчиняясь непонятному инстинкту, зашагал вслед за ними.
Парк был достаточно протяжён, чтобы наш путь затянулся надолго. Он пролегал внутри архипелага человеческих островов. Солдаты старой войны, вытягивая черепашьи шеи, толпились вокруг безразличных активистов со сборными табличками в руках. Хищноглазые дружинники кружили рядом, словно пастушьи овчарки. Мне показалось, что раньше на таких табличках писались номера полков, затем дивизий, а нынче — уже только фронтов. Ветеранов становилось все меньше, ковш государственной машины вычерпывал их с самого дна жизни, чтобы раз в году осыпать дешевыми почестями. Дед с мальчиком лавировали в толпе, постепенно удаляясь. Они свернули с главной аллеи и спустились по широкой лестнице. Где-то отрывисто рявкнул медью невидимый оркестр, я запнулся на ступеньке и еле удержался на ногах.
Когда я поднял глаза, то увидел, что людей вокруг стало много больше. Среди нарумяненных стариков тут и там теперь попадались изможденные молодые мужчины, похожие на туберкулезников. Некоторые из них носили выцветшие гимнастерки и даже шинели, кто-то держал в руках оружие. Я решил, что это участники какого-нибудь театрализованного ритуала, потому что они, нигде не задерживаясь, шли и шли сквозь людей. Помотав головой, я поймал себя на странном чувстве, будто наблюдаю на экране две пленки, наложенные одна на другую. Однако поток этих пришельцев уплотнялся, густел и скоро заслонил от меня сам парк и его звуки. Они медленно, но неуклонно брели туда, где вдалеке деревья смыкались над асфальтом в подобие змеиной пасти. Мне вдруг стало страшно оставаться среди них…
— Зачем ты, смертный, идешь за нами?
Это спросил старик. Я налетел на них внезапно, действительно совершенно забыв, зачем и куда направляюсь. Мальчик стоял рядом с ним, держа его за руку. Я понял, что колени у меня трясутся, но тем не менее собрал в груди сгусток номенклатурной спеси и сказал здорово осипшим голосом:
— Иду куда хочу, товарищ! Прочь с дороги!
— Нечего тебе тут делать, — покачал своей нелепой шляпой Повешенный, переглянувшись с мальчиком. — Отправляйся-ка домой, пока можешь. Не то пожалеешь!
— Пожалею? — удивился я, тщетно ища среди серой солдатской реки повязки дружинников или милицейские околыши. — Как бы тебе самому не пожалеть, что ты меня здесь пугаешь, черная кость! Ты хоть знаешь, кто я такой?!
— Знаю, — по-волчьи осклабился старик. — Ты никто…
Он протянул руку и закрыл для меня ладонью весь свет. А когда отнял пальцы, вокруг не было ни армии мертвых, ни мальчика, ни его самого. Только привычный в своей монотонной суете майский парк с ленивыми прохожими.
Праздник давно окончился. Вспотевший от поисков, отцовский шофер окликнул меня у ворот…
Я редко потом вспоминал эту встречу, но всякий раз, как бурлящее общественное лицемерие гнало стада плебеев отмечать вместе с патрициями что-нибудь военное, почему-то оставался дома. А последние слова Повешенного, обращенные ко мне, сбылись. Взрослея вместе с умирающей империей, я постепенно, одну за другой, терял в траве нити, связывающие меня с детством. Так я обретал бесплотность и беспомощность тени царствовавшего здесь некогда сословия браминов. Пока окончательно не стал никем.
Здесь: красные нелепицы, мишура (фр.).
Что за прелесть, так и хочется укусить! (фр.)
Вы слишком добры, мадемуазель… (фр.)
Джон Ди (1527–1608) — английский ученый, изобретатель, герметист, астролог и каббалист, известный также своими исследованиями трудов античных авторов.
Другим способом, мой доверчивый мальчик… (фр.)
Марр Н. Я. (1864–1934) — российский и советский востоковед и кавказовед, создатель одиозной «яфетической теории», в которой он пренебрегал генетическим родством языков, выдвигая на первое место их «социально-классовую общность».
Вы не помните меня, сударыня? (фр.)
Абвер (жарг.) — оперчасть в местах лишения свободы; погаснуть (жарг.) — быть жестоко избитым, замученным до смерти.
Прекрасно… (фр.)
«Волк и ягненок» (фр.), басня Ж. де Лафонтена, известная в пересказе И. А. Крылова.
«У сильного всегда бессильный виноват…», букв.: «Прав тот, кто сильнее» (фр.).
Когда человек спешит, дьявол радуется (польск.).
Забавы ради (фр.).
Гальдрастав — средневековый исландский магический знак в виде переплетения рун.