У крайней избы — пристройка, с плотно убитым глиняным полом и стеной, увешанной сбруей, косами и граблями.
У стены, прямо на сене и на занавоженной лавке, сидят несколько мужиков. На полу ведро с брагой и ковш. Мужики громко смеются, кричат, а по сараю мечется щуплый человечек с большой головой и, резко ударяя в бубен, пронзительным голосом поет песню про боярина, которому сбрили бороду, и о том, как жалко ему несчастного боярина, ставшего похожим на бабу и вынужденного от стыда прятаться по задам.
Темп песни нарастает, слова ее поначалу превращаются в скороговорку, а потом и вовсе теряют смысл и звучат, как наговор, но мужики не могут удержаться от хохота, потому что скоморох так смешно выпячивает живот и делает такие уморительные рожи, что смысл песни ясен и без слов. А танец все ускоряется, скоморох размахивает бубном, то ударяя им себя по коленям, то по лбу, то создавая им непрерывный нарастающий звон. Он скачет по сараю, и умирающие со смеху мужики, беленые стены с развешанными на них хомутами, уздечками и серпами, оконце, в котором мелькают проливные потоки дождя, трое монахов в дверях, сам скоморох в развевающейся рубахе, без устали извергающий столько звуков и веселья, — все сливается в отчаянную веселую карусель. Вот скоморох вскакивает на колени к мужику, оттуда на лавку, с лавки, перевернувшись в воздухе, падает на пол, хватает клок сена, цепляет его на голову и ползет, изображая под общий хохот умирающего от позора толстопузого боярина, вдруг перестает кричать, переходит на истерический шепоток и напряженное позвякивание бубном, свистнув, вскакивает, стягивает штаны под гомерический хохот невменяемых зрителей и показывает всем свой худой белый зад. Это кульминация. Наконец скоморох встает на руки, дрыгая ногами, истошно визжит по-поросячьи, но вдруг вздрагивает и падает на землю. Испуганно глядя на стоящих у входа иноков, он тяжело дышит, и капельки пота повисают на его длинном носу.
Все оборачиваются к дверям и замолкают.
Один из мужиков, очевидно хозяин, поднимается со своего места.
— Чего вам? — не сразу спрашивает он.
— Да вот, гроза… переждать, — говорит Даниил.
Хозяин молча выбирает из бороды крошки и переводит угрюмый взгляд со скомороха на примолкших мужиков, потом на монахов, стоящих у входа, с порослью дождевой капели за спиной.
— Да мы не помешаем… Вы празднуйте…
Хозяин улыбается и дерзко предлагает:
— Может, бражки выпьете? Смотри, вымокли как.
— Не пьем, — вежливо отвечает Кирилл. — Спасибо вам.
За дверью льет дождь, не переставая, выбивает в мутных лужах пузыри, которые медленно плывут по ветру.
Скоморох, распахнув дверь ударом ноги, выходит во двор, стягивает через голову рубаху и подставляет под дождь разгоряченное лицо.
Андрей долго глядит на его костлявую мальчишескую спину и с нетерпением ждет, когда тот обернется.
Наконец скоморох надевает рубаху и поднимается на крыльцо. Когда он входит в сарай, его трудно узнать: он словно постарел лет на десять, сутулится, смотрит вокруг безразлично и устало. Андрей встречается с ним глазами и понимает, что мыслями скоморох сейчас далеко-далеко и что он очень одинок на белом свете.
— Да-а… Бог дал попа, а черт скомороха, — бормочет Кирилл, встает и выходит из сарая.
Неожиданно раздается удар в стену и чей-то отчаянный крик. Андрей первым бросается к двери, распахивает ее, и все видят двух мужиков, дерущихся под проливным дождем. Один из них — с горлом, замотанным грязной холстиной, — с трудом встает на ноги, очевидно, после затрещины, другой же — рыжий детина — с остервенением выламывает из забора слегу и рычит:
— Я тебе покажу, сволочь смоленская, языком трепать!
— Да бабы и то над вами, москвичами, смеются! — выдергивая топор из колоды, огрызается смолянин.
— И моя, может, но кустам?!
— Твоя-то уж вперед всех!
— А-а-а! — в ярости кричит рыжий и замахивается тяжелой слегой.
Андрей стрелой бросается к дерущимся.
— Да что это вы, братцы?! Сбесились, что ли?
Скоморох повисает на слеге, не давая задыхающемуся от злобы мужику замахнуться снова.
— А ну пусти! Кому говорю! Я тебе говорю?!
Андрей, упираясь в грудь огромному смолянину, старается не пустить его к противнику, но ноги его разъезжаются в грязи, и смолянин, свирепо размахивая топором, медленно приближается к своему врагу. Мужики бросаются между ними. Тогда смолянин понимает, что отомстить за удар ему не дадут, и запускает в обидчика топором, который топорищем задевает Андрея по колену. Скоморох хватает рыжего за руки и тянет к сараю.
— Да брось ты! Смотри, дождь какой… Идем, идем! А бабы что! Все они, брат, одинаковые, бабы все наши…
Смолянин бросается было вслед за рыжим, но Андрей успевает схватить его за конец тряпки, обмотанной вокруг шеи. Раздается треск рвущейся материи, все оборачиваются и испуганно замолкают: на шее у смолянина, под холстиной, чернеет наглухо заклепанный железный обруч, от которого тянется кованая цепь.
— Ага-а-а! — со злой радостью кричит рыжий и, бросившись к оцепеневшему от растерянности смолянину, хватает его за конец цепи. — Беглый! Он же беглый! Гляди-ка, вот ты какой?!
Смолянин тщетно пытается вырваться.
— Да я ж тебя на бревно посажу! Братцы! — орет рыжий почти в восторге. — Это же беглый! Я с ним по-честному, как этот, а он беглый! Гляди-ка! Ага-а! Его же ловят небось! Вор поганый! — Он дергает за цепь, и голова холопа беспомощно болтается, как у пьяного. Вдруг беглый, собрав последние силы, страшным ударом отбрасывает в грязь рыжего и, раскрутив над головой цепь, хрипит:
— А ну! Кто смелый?! Подходи! Ну?!
— Вот еще, грех на душу… — бормочет хозяин, озираясь по сторонам.
— Хватайте его, ребята! Все разом! — не угомоняется рыжий, вылезая из лужи. — Чего же вы?
Но мужикам, видно, не хочется ввязываться в драку.
— Да погоди ты! — озабоченно перебивает его скоморох. — Зачем хватать-то его?
— Дружинникам сдадим, «зачем»… Ты что?!
— Ну да… А потом доказывай, что он у нас в деревне не прятался, — шипит хозяин на ухо рыжему. — Мудрец!
— Вот-вот, — вполголоса подхватывает скоморох, обращаясь к мужикам, — а потом самих на цепь! От кого сбег?! — повернувшись к беглому, спрашивает он.
— Ну?! Кто первый… — бормочет смолянин, сжав в руках цепь.
— Ну чего ты размахался, чего размахался?! — кричит на него плешивый мужик и, когда беглый понимает, что никто на него нападать не собирается, продолжает: — Иди-ка ты, парень, отсюда подобру-поздорову, пока цел, — и вопросительно смотрит на мужиков. — А?
— Верно… — басит кто-то, — еще хлопот не оберешься.