Народ прекратил драться и стал лихорадочно хватать разлетевшееся по полу добро. Мне повезло, что я так и остался сидеть, не пытаясь подняться. Пользуясь своим преимуществом, я нашарил несколько пачек, не глядя рассовал их по карманам, а потом кровь перестала течь по векам, зрение вернулось, и я принялся собирать отдельные бумажки, отбивая тянущиеся со всех сторон руки.
Когда я нацелился на смятую сотенную, кто-то сильно укусил меня за предплечье. Я машинально отдернул руку и увидел среди частокола топчущихся ног свою черноволосую из отдела кадров. Девица стояла на четвереньках и смотрела на меня в упор налившимися кровью глазами. Вокруг правого у нее распухло, как бывает после сильного удара, губы были разбиты, а под носом запеклась кровь. Она спрятала отвоеванную сотенную за лифчик, предостерегающе фыркнула в мою сторону как рассерженная кошка, тут же потеряла ко мне интерес, легла на живот и, извиваясь как змея, поползла дальше по полу в поисках дензнаков. Я сопровождал ее взглядом. В какой-то момент мне удалось заглянуть между ее загорелых ног и увидеть узкие белые трусы, что возбудило меня до такой степени, что я забыл о деньгах и проворно потрусил за ней на четвереньках, но не успел пробежать пары метров, как стукнулся головой во что-то твердое.
– Твою мать! – раздался знакомый голос и чьи-то крепкие руки подхватили мня за подмышки, рванули вверх. – Чуть ногу мне не сломал, тезка…
Мы с прихрамывающим Викентьичем прошли по коридору, спустились по лестнице и оказались на свежем воздухе, где я чуток пришел в себя.
– Чего башкой вертишь? – спросил Викентьич.
– Да я это… тут одна из отдела кадров была…
– Черненькая такая?
Я кивнул.
– Угу.
– Это Тамара, – уверенно сказал Викентьич. – Она на «Текстиле» самая красивая, на нее тут полфабрики дрочит.
– А… это… с ней никак нельзя… ну, это…
– Забудь, – сказал Викентьич. – Знаешь, сколько уже к ней подкатиться пробовало. Пока еще никому не удалось.
– Ничего, я буду первым, – сказал я. Потом подумал и добавил: – И последним.
– Она, кстати, старше тебя. Ей двадцать, кажется. Или двадцать один.
– Ну и что, – сказал я.
Викентьич хмыкнул.
– Ну-ну, – помолчав, скептически сказал он. – Давай, дерзай.
– С ней еще блондиночка работает, – зачем-то сказал я. – Конечно, не такая, как моя, но тоже вполне.
– Знаю, – сказал Викентьич. – Вот с ней бы я точно познакомиться не отказался. Она мне как-то попроще кажется, и тоже красивая. А о Тамаре и мечтать нечего.
– Ничего. Я, когда с Тамаркой закручу, про тебя не забуду. Я с ней буду, а ты с блондинкой.
Викентьич опять скептически хмыкнул и опять сказал:
– Ну-ну… – Он, кажется, хотел что-то добавить, но в итоге просто хлопнул меня по плечу. – Ладно, пошли в цех, герой-любовник.
– Пошли…
Мы миновали второй ткацкий и тут я очнулся. То есть, так мне показалось. На самом деле я, кажется, просто на секунду потерял над собой контроль. Ну, так бывает иногда из-за жары или чего-то еще. Кажется, я даже покачнулся, потеряв равновесие, а может, мне это показалось.
Я бросил быстрый взгляд на Викентьича, а тот озадаченно посмотрел на меня. Мы оба притормозили.
– Деньги получил? – неуверенно спросил он.
– Вроде, – так же неуверенно сказал я. – А ты?
Викентьич полез в боковой карман робы и достал кучку скомканных бумажек.
– Ого! – разгладив их и пересчитав, сказал он. И сунул все обратно в карман.
– Чего? – спросил я.
– Да неплохо выписали, – сказал Викентьич, – я даже не рассчитывал на столько. Может, какую премию дополнительную насчитали.
– Может, – сказал я.
– Ну, а ты чего молчишь. Сколько получил-то?
Мы постепенно выровняли шаг. Я сунул левую руку в карман и нащупал там две или три тугие пачки. Мне почему-то показалось, что это деньги, и я поспешно вытащил руку. Затем полез в правый карман и нащупал там еще пару пачек и много скомканных бумажек. Подумав секунду, я осторожно достал часть этих бумажек.
– Ни хрена себе! – сказал Викентьич, а я, ничего не понимая, смотрел на пять мятых червонцев и пять пятирублевок. – Это ты семьдесят пять рублей всего за неделю намолотил. Зарплаты нам всем, что ли, повысили…
– Наверное, – сказал я и быстро спрятал деньги обратно.
– Говорил я тебе, что Аркадьич нормальный мужик.
– Нормальный, – согласился я и почесал вдруг засвербевший левый бок.
– У тебя там с глазами что-то, – сказал Викентьич.
– С глазами?
– С веками. Расцарапаны, что ли.
Я прикрыл глаза, осторожно потрогал веки.
– Да нормально вроде…
– Вон, опять… – зло сказал Викентьич, когда мы вышли на финишную прямую. – Ну конечно, ни дня без приключений… а как же еще… у нас ведь это давно вошло в норму…
Я увидел, что перед нашим цехом стоит автопогрузчик, а вокруг суетится народ, наши и складские. Мы подошли и Викентьич поманил пальцем Волкова. Покрасневший от злости, он размахивал руками, доказывая что-то тому мужику с бородой, начальнику складских. Бородатый держал в руке какую-то фигню, типа древка от флага, с насаженным на конец заточенным лезвием, кажется, из полотна механической пилы.
– Чего тут у вас, – спросил Викентьич.
– А сам как думаешь? – сказал кузнец. И, сплюнув под ноги, махнул рукой в сторону погрузчика. – Короче, стоим с мужиками возле цеха, перекуриваем…
– Вообще-то курить положено в курилке, – машинально сказал Викентьич, – а то дождетесь, что пожарник опять до нашего цеха докопается. – Он перехватил взгляд Вакулы и поднял ладони. – Ладно, ладно, молчу… Что дальше?
– Ну а что дальше… – ворчливо передразнил тот и вдруг замялся.
– Так что?
Волков неуверенно посмотрел на Викентьича, пожал плечами.
– Потом… ну, короче…
– Да что ты мямлишь! – рявкнул Викентьич. – Что потом-то?
– Да ничего потом. Погрузчик ворота протаранил, вот что.
– А откуда и в каком направлении он ехал?
– Да не знаю я! Я в этот момент отвлекся слегка, короче… – пробурчал Волков и мне показалось, что он не решился что-то сказать.
Викентьич посмотрел на него недоверчиво.
– Ладно, давай спросим у этих; может, у них с памятью дела получше, – сказал он и я двинулся за ним к бородатому. – Слушай, Саныч… Может, объяснишь, что за фигня с вашим водилой постоянно происходит. Он у вас что, всю дорогу пьяный, или не высыпается?
– Сам бы хотел знать, – буркнул бородатый и посмотрел на меня, явно припоминая, где меня видел. – Вон он, можешь сам у него спросить.
Викентьич посмотрел в указанном направлении. Я тоже посмотрел на прислонившегося к погрузчику здоровенного мужика с красным потным лицом, которого окружали возбужденные наши, потом опять перевел взгляд на бородатого.
– Ну а ваши как здесь оказались? – спросил Викентьич.
Бородатый отвел взгляд, потом после затянувшейся паузы сказал:
– Ну так остановить его бросились, зачем еще…
Мне подумалось, что он придумал это прямо сейчас, на ходу.
– Остановили?
Бородатый помолчал.
– Ну так видишь же, ворота на месте.
– Ну да, ну да… А это что у тебя?
Бородатый посмотрел на свою секиру.
– Да схватил просто, что под руку попалось… – опять после паузы сказал он. – Ну, так, не думая, на автомате.
И опять у меня создалось впечатление, что он придумал это на ходу, лишь бы что-то сказать.
– Ладно, – сказал Викентьич. – Давайте-ка расходиться, пока начальство не примчалось. Нечего внимание привлекать. Обошлось, и ладно.
Бородатый вздохнул с явным облегчением, махнул своим и крикнул:
– Эй, давайте быстро на рампу! Там фура под погрузку целый час уже стоит, а мы тут лясы точим…
Толпа складских побрела, переговариваясь, восвояси. Периодически кто-нибудь оборачивался, бросал в нашу сторону недобрый взгляд. Водила запрыгнул в свой агрегат, раздался громкий скрежет стартера, потом зарычал двигатель.
– Расходимся, – сказал Викентьич нашим, которые за исчезновением врага скучковались вокруг нас. – Нам тоже поработать не помешает. Зарплату все получили?
Мужики как-то подозрительно притихли.
– Все, – после паузы сказал токарь с горбатым носом, которого я мельком видел в очереди далеко за нами с Викентьичем. Было удивительным, как он успел получить деньги и вернуться в цех раньше нас. Да и другие тоже. Ведь мы стояли впереди всех.
– Что-то не так? – спросил Викентьич.
Мужики переглянулись.
– Да нормально все, – сказал Волков. – Что может быть не так?
И опять мне показалось, что он что-то недоговаривает. Да и мужики опять переглянулись странно. Все словно что-то скрывали. Еще я заметил в глазах большинства легкую растерянность.
– Ладно, – сказал Викентьич, посмотрев на часы, – честно говоря, тут и осталось-то всего ничего. Давайте-ка сворачиваться – и по домам… И это, слышьте… – Начавшие разбредаться мужики притормозили, развернулись к нам. – Давайте постараемся сегодня без фанатизма. А то у некоторых это дело на все выходные затянется, а в понедельник Сергеич наших выхлопов нанюхается и опять внеочередное собрание устроит.
– Ладно, не лечи, начальник! – весело выкрикнул кто-то и все разбрелись.
– Черт, пуговицы оторвались, – посмотрев вниз, озабоченно сказал Викентьич.
– У меня тоже, – тоже посмотрев, сказал я.
– Что-то я сварного не видел. Ну, этого, здорового, Гришку.
– Так они ж с Серегой наверное столовку ремонтировать остались.
– А, ну да, точно, – сказал Викентьич. – А мы-то чего стоим? Опять самыми последними уйдем… Пошли переодеваться.
– Пошли, – согласился я.
В гардеробе я вспомнил про слова Викентьича и первым делом подошел к зеркалу.
– Ты чего там вертишься? – спросил Викентьич.
– Ты про веки что-то говорил.
Викентьич прекратил переодеваться, подошел ко мне в одних трусах.
– А ну, зажмурься… Да нет там у тебя ни хрена, – наконец сказал он, возвращаясь к своему шкафчику. – Показалось просто…
Всю дорогу домой я опасался, что меня кто-нибудь выследит и отберет деньги. Их оказалось много, очень много; это я обнаружил в раздевалке, где мы с Викентьичем опять переодевались последними. Я специально медлил, дожидаясь, когда он первым направится в душ, и только тогда рискнул вытащить из карманов спецовки те плотные пачки. Одна пачка была рублевой, а это означало, что в ней ровно сотня рублей. Во второй оказались трехрублевки – плюс еще три сотни. Третья состояла из пятерок, а четвертая опять из трешек. Итого тысяча двести рублей, не считая отдельных купюр, составивших еще сотни две – три. Я не стал их считать, поспешив за Викентьичем в душевую, чтобы не вызвать у него подозрений. Что все это означало, я не знал, только очень нервничал, боясь, что эти деньги оказались у меня незаконно. Было странным получить такую сумму всего за неделю работы, да еще не помнить, как ее получал. А с другой стороны, я же не крал эти деньги и вообще не делал ничего предосудительного, иначе я бы это запомнил.
С мыслью, что это мое, честно заработанное, я свыкся очень быстро, фактически моментально, и в душе думал только о том, что скоро накуплю кучу зельца и что теперь мне не надо будет его экономить и вообще волноваться по поводу жратвы. Можно было поискать и что-нибудь подороже, даже купить с переплатой настоящие деликатесы из-под прилавка, но меня в принципе вполне устраивал зельц. Даже непонятно было, почему считалось, что это закуска для алкашей и жрачка для собак, если холодец был вкусным и сытным. К тому же его не надо было готовить и даже греть – достаточно просто резать на куски.
Я помылся очень быстро и из душа выскочил раньше Викентьича. Не то чтобы я всерьез опасался, что он сопрет у меня зарплату, но так, на всякий случай…
Магазин опять был полупустым. Народ более-менее активно толкался только в рыбном отделе, куда, кажется, завезли ставриду или что-то в этом роде, еще было небольшое оживление в хлебном, где вроде давали творожные торты, в конфетном почти никого не было, а в мясном продавщица как всегда сидела за прилавком, на табуретке, прислонившись спиной к белому стеллажу, и листала журнал «Огонек». Мясо обычно разбирали к обеду и холодильная витрина была почти пустой. На одном из подносов лежала кучка костей с ошметками мяса, на другом мой зельц, остальные были чистыми.
«Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края… прощай, мы расстаемся навсегда под белым небом января»… – разносился по залу приятный баритон Лещенко.
Продавщица меня узнала. Она встала и, не сводя с меня глаз, сделала пару шагов вперед, положила журнал на прилавок.
– Зельц?
Я кивнул.
– Много его осталось?
– Сегодня вам повезло, – сказала продавщица. – Тот, что на прилавке, и четыре упаковки в подсобке.
– Давайте все, что есть, – сказал я, роясь в карманах, что было непросто. Штаны были в обтяжку и едва не лопались, потому что ноги стали мощными, под стать раздавшемуся от мышц торсу. В джинсы я утром попросту не влез, поэтому пришлось быстро перерыть шкаф в большой комнате в поисках чего-то более-менее подходящего. В итоге нашлись отличные импортные штаны из ткани, похожей на плащевую. Наверное, мать купила через знакомых, но промахнулась с размером. Отцу они, похоже, оказались узки и длинны, мне, до сегодняшнего дня, велики в поясе. – Вот… – Я выложил в пластмассовое блюдце на прилавке сотенную бумажку.
Тетка посмотрела на сотенную, затем опять уставилась на меня, и мне показалось, что она колеблется – не позвонить ли в милицию или еще куда-нибудь. И хотя я не сделал ничего такого и не чувствовал за собой вины, мне стало не по себе.
– Что? – спросил я у безмолвно пялящейся на меня продавщицы и сглотнул.
– Для песика, говорите?
– Ну да.
– А не многовато?
– Да нет, он это… ну, любит.
– Ладно, сейчас…
Она скрылась в подсобке, сделав перед этим знак кому-то за моей спиной. Я словно невзначай обернулся и обнаружил, что из овощного отдела напротив на меня вовсю таращится еще одна тетка, близнец моей. Такая же дородная, с химической завивкой и золотозубая, это я заметил, потому что пялилась она на меня, раскрыв рот.
Моя же вышла из подсобки, перекосившись от тяжести знакомой картонной коробки, перетянутой в двух местах узкой пластиковой лентой. За ней вышел, ковыляя, хмурый небритый мужичонка лет сорока, с физиономией спившегося ханыги. Он тащил две таких упаковки и пыхтел.
– Все, что ли… – прохрипел он, с увесистым стуком брякнув коробки перед прилавком.
– Тащи последнюю, – сказала, тяжело дыша, продавщица.
Мужик скуксил и без того морщинистое лицо, стал было что-то хныкать, но тетка рявкнула на него так, что на нас обернулись сразу несколько бродящих по залу покупателей, и мужичонка исчез.
– А можно это… ну, перевязать их какой-нибудь веревкой, чтобы я мог все это утащить за раз, – спросил я.
– Веревкой? – переспросила тетка и сделала знак кому-то еще, опять за моей спиной, только где-то левее.
Я опять словно невзначай обернулся и увидел, что на меня пялятся две тетки из молочного отдела.
– Я вам это… ну, возмещу. Вот вам, короче, за хлопоты.
Опять порывшись в карманах, я выудил несколько купюр и, отделив два мятых рубля, положил их на прилавок, в пластмассовое блюдце.
– Хорошо, поищу что-нибудь, – сказала тетка, спрятав рубли в карман.
Тем временем из подсобки появился алкоголик. Он пыхтел от натуги, лицо было красным, а на лбу вздувались вены.
– Вот… – он брякнул последнюю коробку и протер лоб рукавом синего застиранного халата. – Все, что ли?
– Тащи какую-нибудь веревку, – сказала ему тетка, не глядя. Она взвешивала то, что лежало в витрине. – Надо связать коробки попарно, чтобы молодому человеку было удобно их нести.
– Да с какого черта я еще буду ему… – начал было доходяга, но продавщица повернула голову и он моментально заткнулся. Недовольно бурча себе под нос, мужичонка удалился обратно в подсобку. Кажется, продавщица держала парня в строгости…
– Все, – сказала, разогнувшись, продавщица. С десяток секунд она тяжело дышала и смотрела на меня, затем перевела взгляд на кого-то сзади.