— Она, конечно, не одобряет такого, — тут мой дружбан легкомысленно пожал плечами. — Но это, всё-таки были слизеринцы. Так что, на кое-какое снисхождение можешь рассчитывать.
— Будем надеяться, — пробормотал я.
Собравшись и мысленно перекрестившись, я направился в сторону кабинета декана. Вчерашняя хандра не помешала мне вечером отрыть карту Хога и тщательно её проштудировать. Карта была не волшебной, к сожалению, но для ориентирования во всех этих коридорах вполне годилась. На всякий случай я держал её при себе, чёртовы лестницы запутывали неимоверно.
Аккуратно постучал в дверь и просунув голову в приоткрытую щель, поинтересовался у стоящей спиной ко мне Макгонагал:
— Профессор, заняты?
Она обернулась:
— А, мистер Уизли, нет, заходите, я хотела с вами поговорить.
Робко просочившись вовнутрь, я окинул взглядом аскетичную обстановку кабинета. Стол, кресло, правда, массивное и резное, почти трон. Пара книжных шкафов, узенький диван, не предназначенный для лежания, да пара стульев с другой стороны стола. Ну и конечно большой персидский ковёр на стене.
Я утёр ностальгическую слезу. Вдруг так отчётливо повеяло домом, и я решил, что обязательно в своей комнате в Норе повешу ковёр, пусть попроще, не персидский, но тоже красивый.
Присев на предложенный стул, я со всё возрастающим напряжением наблюдал, как, всегда уверенная в себе декан, медлит с вопросами. Подозрения с новой силой начали подниматься в моей душе.
— Мистер Уизли, — всё-таки начала она, — я, как декан, не могу не беспокоиться о том, что происходит с моим студентом. Тем более, когда происходит такое, — она снова взяла паузу, а я почувствовал, что, похоже, за справкой в Мунго бежать придётся, ну за что мне всё это. Точно Дракусик папочке пожаловался, а тот сходу к декану рванул. Козлина.
— Я бы хотела поговорить о вашем душевном состоянии, — осторожно подбирая слова, продолжила она, и я, в который раз, тяжело вздохнув, произнёс:
— Профессор, да не пиздил… тьфу, блин, извините, не бил я Малфоя! И даже не угрожал, почти!
И замер, по удивлённому виду декана понимая, что как раз об этом событии она ещё не была в курсе.
Блин, блин, блин! Понимая, что слово не воробей, мысленно смирился с тем, что сдал сам себя, спросил с усталой обречённостью:
— Но вы же не об этом хотели спросить, да, профессор?
— Не об этом, — чуть прищурившись, медленно протянула она. — Я хотела поговорить о произошедшем на финале Чемпионата, чтобы понять насколько это могло повлиять на изменение вашего поведения, но теперь и так вижу, что сильно, — протянула она, разглядывая меня словно необычный музейный экспонат.
— Так что там насчёт избитого Малфоя? — она предпочла не заметить мою оговорку, за что я ей был крайне благодарен, в устах аристократичной немолодой женщины, слово «отпизженный» звучало бы крайне дисгармонично.
Собравшись с мыслями и ещё раз пригладив готовящуюся к озвучиванию версию, сказал:
— Профессор, не отрицаю, что между мной и Малфоем произошёл небольшой конфликт, спровоцированный им самим, правда со своей стороны я признаю, что излишне остро всё воспринял. Бить никого не бил, Крэба с Гойлом просто толкнул, у них и синяков-то не должно остаться, а его и пальцем не тронул, так, припугнул, для острастки.
Я, не торопясь, рассказал ей всё, опуская, правда, некоторые детали. Постепенно морщинки вокруг её глаз разгладились, и она перестала выглядеть столь сурово как в начале.
— Мистер Уизли, вы понимаете, что подобного я не одобряю и от своих студентов ожидаю более разумного поведения, даже в отношении слизеринцев, — принялась она меня отчитывать.
— Понимаю, — повинно опустил голову я.
— Хорошо если так, — она, отвернувшись, отошла к окну, разглядывая двор замка. — Наличие депрессивных, асоциальных, суицидальных и прочих негативных состояний это очень весомый повод студента из Академии удалить. Мы не можем рисковать другими детьми. То, что случилось на Чемпионате, несмотря на оптимистичные заверения докторов, у кое-кого вызывает, вполне, скажу я, обоснованные подозрения. И меня не радует, когда эти подозрения высказываются в отношении моего студента, и к тому же сына хорошо известных мне родителей.
Она, снова, пристально взглянула на меня, сказала хмуро:
— Вы сейчас должны быть тише воды, ниже травы. Хотя бы этот год. И избегать каких-либо конфликтов, поняли?
— Понял, профессор, — мне было стыдно, честно, она была во всём права, а я действовал как четырнадцатилетний идиот, а не тридцатилетний умудрённый опытом мужик.
— Но, что если первыми начнут они?
— Сможете это доказать, тогда к вам вопросов не будет, — сухо ответила Макгонагал. Поджав губы, добавила недовольно. — Только помните, иногда это бывает не легко.
Не замеченные мною ранее часы с кукушкой пробили пять часов после полудня, и она стала закругляться.
— Думаю, беседу нашу можно заканчивать. Надеюсь вы всё поняли и впредь, не думая, бросаться к кому-то что-то доказывать уже не будете, — я неуверённо заулыбался, но она и не подумала улыбнуться в ответ. Смотрела требовательно и строго, и я, вернув серьёзное выражение, ответил: — Да, профессор, я всё понял.
***
Уже в коридоре, пристыженный, я решал, что мне сделать сначала. Пойти к Грюму или всё же забить и, наконец, сходить в библиотеку и почитать с чего, собственно, начинается магия. Без чёткого знания основ моё развитие как мага было совершенно невозможным. Знание десятка простейших заклинаний поводом для гордости не было абсолютно. Таковые должен был знать каждый отпрыск потомственных магов при поступлении, а маглорождённые изучить в первые полгода. Не то чтобы это давало особые преимущества родовитым детям, до одиннадцати колдовать было запрещено из-за нестабильности магического потенциала в раннем возрасте, и изучать их они могли лишь ограниченное время перед Академией, но это был один из пунктиков чуть более особого их положения, некий намёк на социальное разделение уже с самого начала обучения в Хогвартсе.
Но при зрелом размышлении забивать на старого аврора, тем более Пожирателя под обороткой, показалось опасным, и я поплёлся обратно в класс Защиты.
Лже-Грюм сидел ещё там, за преподавательским столом, выставив вперёд деревяшку и грузно опираясь одной рукой о столешницу. Он листал учебник, периодически морщился, чиркал что-то пером, что-то дописывал.
Я стоял у входа и молча наблюдал за ним. Не заметить меня он не мог, не тот человек, но приглашать к беседе не торопился, и я терпеливо ждал.
Наконец, вырвав в сердцах, пару страниц, он отложил учебник и взглянул на меня здоровым глазом.
Указал на переднюю парту:
— Садись.
Сам встал, заложив руки за спину, прошёлся, хромая. Вид его был задумчив и сосредоточен.
— Забыли, всего полтора десятка лет прошло, а они уже всё забыли, — пожаловался он в пустоту.
— Какая может быть защита без нападения, без контратаки, — он словно разговаривал сам с собой, но вслух, а значит было нужно, чтобы это мнение было услышано. И я внимал, провожая взглядом его фигуру меряющую класс шагами.
— Непростительных боятся как огня, а ведь это тоже инструмент, всего лишь инструмент, — он, наконец, посмотрел на меня. — Понимаешь?
Я неуверенно кивнул.
— Гнев, ярость, это такие же эмоции, и они не прерогатива одних тёмных. Знаешь, тогда, в войне с Волдемортом, теряя товарищей, я испытывал и гнев, и ярость, и самую чёрную ненависть, какую только возможно. Думаешь, я стал тёмным? Нет, я всё это направил против чёртовых ублюдков в балахонах. Собрал команду таких же как я, сжигаемых ненавистью, Корнер, Макс, с которым ты встречался, тоже был там со мной. Совсем ещё молодой, но потерявший всю семью, — Грюм мрачно оскалился. — Себя не жалел, отчаянный был, всё погибнуть рвался, еле его удержал. Он тогда от друзей прозвище заработал: «Убийца убийц», а от врагов кучу магических проклятий.
Он рассказывал, а я всё не мог понять, этот монолог, про непростительные, про тёмные эмоции, это наложенная личность Грюма говорила, или это сам Барти пытался таким образом на меня повлиять?
А лже-аврор продолжил:
— Крауч был главой Визенгамота и снял запрет на использование непростительных. И вот тогда мы отплатили Пожирателям их же монетой, сполна и с лихвой, — его глаз сверкнул недобро. — Эти чистокровные семейки долго нас помнили.
— А теперь! — неожиданно, размахнувшись посохом, он ударил по ни в чем не повинному учебнику. — Они решили забыть всё чему нас научила война, опять одни Ступефаи да Экспелиармусы. Много мы с ними против Адского огня, Бомбард и Авад тогда навоевали? Любой маг, без атакующего арсенала, труп.
Он хлопнул ладонью, по столу:
— В общем, программу сильно изменить мне не дадут, но хоть немного, но полезного, я на уроках дам. А вот с тобой займёмся отдельно, но не ерундой, вроде изучения высших заклинаний, которые ты и воспроизвести не сможешь, или правил магических дуэлей, которыми маются только идиоты и потенциальные трупы, а пониманием, реальным пониманием обстановки, места, времени и выбора действия. И первое и основное, что необходимо понимать, что должна быть: Постоянная бдительность!
Блин, я реально вздрогнул, когда он это рявкнул.
Присев обратно за стол, он достал фляжку и пригубил, скривившись. А я, набравшись храбрости и прикинувшись дурачком, наивно спросил:
— Профессор, а что вы пьёте?
— Это? — лже-Грюм вытащил убранную было фляжку и усмехнулся. Сказал, повертев её в руках: — Лечебный отвар. Снимает болевые ощущения и последствия ран нанесённых магически. Они, знаешь ли, крайне плохо заживают и очень долго болят.
А я мысленно восхитился тому, как это было сказано. Ни слова фальши, ни намёка на игру, спокойно, уверенно, буднично. Тот, кто готовил эту операцию по подмене, был мастером и подготовку произвёл на высочайшем уровне. Стоило восхититься таким противником.
Только через час мне удалось освободиться. Было уже семь часов вечера и оставалось всего часа три на библиотеку, в которую я и бросился со всех ног.
***
Библиотека была хороша. Огромное помещение, заставленное рядами стеллажей, уходящими вдаль, с книгами, наверное десятками если не сотней тысяч книг по моим скромным прикидкам.
Других дураков в вечер первого учебного дня посещать библиотеку не было, и я был единственным гордым посетителем сего храма мудрости. Только почему-то стол библиотекаря, мадам Пинс, пустовал, но могла же женщина выйти, скажем, по нужде, подумал я и пошёл мимо стеллажей, ища секцию по основам магического искусства, нужная книга должна была быть там.
Солнце уже клонилось к закату, и окрашенные красным лучи красили стены в причудливый цвет, проникая сквозь высокие витражи. Тишину под сводами высоких потолков нарушали только мои шаги и…
Тут я остановился и с удивлением услышал негромкие постанывания. Тихонько на цыпочках прокрался и заглянул за следующий ряд стеллажей, а то мало ли — стонет какая-нибудь жертва при смерти, над которой нависает неумолимая смерть в лице хладнокровного убийцы, а тут я, как ненужный свидетель.
Заглянул и уронил беззвучно челюсть на пол. Неумолимое нависание, как и «жертва», там присутствовали. А ещё там были возвратно-поступательные движения области таза и ритмичные колебания задранных вверх ног. И участники этого действа были мне прекрасно знакомы.
Я попятился, и тихонько, стараясь не стучать каблуками, направился к выходу из библиотеки, пытаясь развидеть только что увиденное. Хорошо, что я, Там, был человеком взрослым, а не то травма нежной детской психики на долгие годы была бы мне обеспечена. Ибо зрелище Филча со спущенными штанами, трахающего мадам Пинс на библиотечном столе, в окружении стопок книг, было, мягко говоря, неприятным.
Тихонько прикрыв за собой тяжёлую створку, вытер выступивший пот. Всё, завтра в библиотеку схожу, решил я, и успокоенный таким образом, по пустующим коридорам пошёл в гостиную факультета. Денёк был долгий и напряжённый, хотелось посидеть у камина и повтыкать на огонь. Слишком много впечатлений свалилось сегодня на бедного попаданца. Гудящая голова требовала разрядки и осмысления всего произошедшего.
Глава 11
На следующее утро я проснулся с отчётливым осознанием простой истины — я начинаю плыть по течению, а это чревато. Слишком большой соблазн расслабиться, убрать руку с пульса и отпустить развитие ситуации на самотёк.
Поэтому, взяв себя в руки, поднялся, несмотря на раннее время. Только светало и все ещё дрыхли, тишину нарушало лишь лёгкое сопение. Подхватив полотенце и мыльно-рыльное, пошёл в мужскую душевую. Для девочек и мальчиков они, естественно, были раздельные, и не знаю как у них, а у нас всё было стандартно, большое помещение с лейками вдоль стены, разделёнными перегородками метра полтора высотой. С учётом народа на факультете места здесь вполне хватало.
Раздевшись в тамбуре, насвистывая лёгкий мотивчик из прошлой жизни, я встал под прохладную струю и заухал от восторга, шкала бодрости начала стремительно заполняться. Я был в гордом одиночестве и поэтому не сдерживался в проявлениях, ёжился, подпрыгивал, издавая боевой клич самца орангутанга.
В общем, развлекался на полную.
Только в конце, когда я тщательно обтирался махровым полотенцем, так как терпеть не могу выходить, не обсохнув до конца, в душевую зашло трое однокурсников Джинни.
Щеглы, на год младше, и про них я не мог рассказать ничего, кроме того, что видел их вчера в гостиной.
Увидев меня, они сжались и прижались к стенке, с отчётливым испугом.
А я невольно замер, с лёгким изумлением рассматривая такую нетипичную реакцию. Они сжались ещё сильнее, и я, хмыкнув, покачал головой. Закинул полотенце на плечо и, обойдя их, направился к выходу. Каким-то пугалом становлюсь — ей богу.
***
А в гостиной я столкнулся ещё с одним сюрпризом. Когда я спустился, одетый в полуспортивный прикид для оздоровительной пробежки вокруг замка, которую должен делать каждый приличный попаданец в ГП, меня там уже ждали.
Я был готов к тому, что меня может поджидать декан, или директор или вообще комиссия попечительского совета, которой Драко пожаловался, приплетя побои, угрозы и моральное насилие, но к тому, что увидел, готов не был.
Меня ждала Гермиона.
Она поднялась с кресла обращая ко мне внимательный взгляд своих тёмных глаз. Сердце чуть ёкнуло, сбившись на секунду, и я невольно замедлился, любуясь девушкой. Она была так прекрасна в своей серьёзности, что я пропустил первую фразу сказанную ею.
Очнувшись, переспросил:
— Извини. Ты что-то сказала?
Она поморщилась, с выражением: «о боже, дай мне сил», повторила:
— Рон, я хочу с тобой поговорить.
К чему я здесь уже привык, так это к тому, что мои прогнозы имеют нехорошее свойство абсолютно не совпадать с реальностью. И вспыхнувшая было радость, тут же была притушена критическим взглядом на вещи. Хотя так хотелось представить идеальный вариант продолжения этого разговора, в котором мы, взявшись за руки, уходим в закат, где быстро взрослеем до восемнадцатилетнего возраста, и перед нами возникает огромная кровать, в народе называемая: «траходром».
Тут я, под недовольный окрик:
— Эй! — спустился с небес и снова посмотрел на Герми.
— Конечно, давай поговорим, — постарался как можно более дружелюбно ответить я.
А она, заложив руки за спину и, чуть отвернувшись, сказала, словно бы нехотя:
— Рон, скажу честно, я от тебя не в восторге.
Хорошее начало. И всё же немножко, самую капельку, обидно. Почему, даже в сказке, не может случиться как в сказке? С безжалостностью асфальтового катка моя потенциальная девушка продолжила:
— Мне не нравится твоё поведение, твои манеры, твоё безобразное отношение к учёбе. А теперь ещё и твоя несдержанность по отношению к ученикам другого факультета.
Ага, это говорит мне та, кто сама на третьем курсе Малфою зарядила кулаком в нос. Правда, в этой реальности это могло и не произойти. Я молча слушал, становясь лишь чуточку мрачнее от слова к слову, но блеять что-то невразумительное, униженно-раздавленное, втаптываемый её точёной ножкой на самое дно социальной лестницы, и не подумал.