– Сайнбайна! Хочешь пить? Хочешь есть? Хочешь…
Для того, что я хотел, мне нужно было встать. Изрядно удивив и себя, и ее, я смог это сделать. Но на этом силы мои кончились, и я повис на краю телеги, как тряпка. Лепесток обхватила меня за бока, чтобы поддержать. Макушка ее едва достигала моей груди.
– Оставь меня, – процедил я сквозь стиснутые зубы, – Не ходи за мной.
– Не будь еще и глупым. Достаточно того, что ты голый.
И только в этот миг я осознал, что на мне нет не то, что штанов, а вообще ничего. Лишь повязки на груди.
Меня снова разобрал смех.
– Ты…? – спросил я, – Это ты…?
– А что мне было делать? – она сердито глядела на меня снизу, – Когда я нашла тебя, ты был весь в крови. Весь. Будто из ведра окатили. Мне пришлось срезать эти заскорузлые тряпки. Моим левантинцем! Будь благодарен.
– Вот спасибо, – сказал я.
Она фыркнула, все еще удерживая меня изо всех сил, подпирая плечом как покосившуюся стену, и пробормотав:
– Ну, если тебя это так уж тревожит… – звонко выкрикнула что-то на языке ок.
Тотчас же на зов ее поспешили два рыцаря, в кольчугах и при мечах – видимо те, кто охранял обоз. Были они смуглые, черноглазые и улыбки их блистали, как разбойничьи ножи. Несомненно, оба уроженцы этого края.
– Добрый мейстерло Рос! Добрый мейстер де Борнель! – обратилась к ним она, – Мейстер Стильер желает прогуляться до ближайшего… нет, дальнего платана. Не окажете ли мне честь и милость…?
– Добрый мейстер Стильер желает прогуливаться голым? – самым любезным тоном осведомился ло Рос.
Де Борнель отвесил ему тумака, бросил поводья, и, спешившись, поклонился Лепестку Ветра.
– Не беспокойтесь, мадонна, я прогуляюсь с вашим возлюбленным, и верну его вам в целости и сохранности.
Он накинул на меня свой плащ, и повел прочь, бережно поддерживая под локти.
– Не думайте, что я отношусь к вам лучше, чем ло Рос, вы, наглое чудовище, – сказал он, когда мы немного отошли, – Как только вы оправитесь от ран, я вызову вас. И убью.
– Вы знаете, кто я?
– Все знают, кто вы.
– Что ж, раз так… – сказал я, не зная, чему больше дивиться – храбрости этих рыцарей, глупости, или благородству. Когда я оправлюсь от ран, им не выстоять против меня и всем разом, – Я приму ваш вызов, но…
– Если уверены, что такое сокровище принадлежит вам по праву, то будьте готовы доказать это! – с горячностью перебил меня де Борнель.
– Сокровище? Да о чем вы говорите?
– О Лепестке Ветра, конечно, – отрезал рыцарь, – Мадонна сопровождала нас во время третьего похода, и нет никого, кто не задолжал бы ей свою жизнь. Так же нет никого, кто не молил бы ее о любви, ибо не только красота ее, но и великая ученость, воодушевление и мастерство, с которым исцеляла она любые болезни и раны, не страшась опасностей и невзгод воинской жизни, достойны всяческого восхищения. Но вы, дикари-северяне, никогда не умели ценить умных и образованных женщин…
– Ты называешь меня северянином, северянин? – я расхохотался, – Моя кожа темнее твоей, и родился я гораздо южнее, уж можешь мне поверить.
– Мне наплевать, где ты родился, раз говоришь как северянин. И, можешь мне поверить…
– Заткнись, и отпусти меня. Иначе я помочусь прямо на твой сапог.
Де Борнель исполнил мой приказ с удивительной готовностью. Он разжал руки, и отступил на шаг, а я свалился в пыль. Глядя на улыбку, заигравшую на его губах, я стал медленно подниматься, будучи уверен, что гнев придаст мне сил, я смогу встать, и даже врезать ему как следует. Один раз – но и одного раза будет довольно.
Но тут же рыцарь протянул мне руку.
– Простите, Стильер. Это ревность заставила меня позабыть о чести. Более такого не повторится. Вы славный и храбрый рыцарь. Я сопровождал вашу возлюбленную, когда она искала вас после битвы, и нам пришлось извлекать вас из-под целой горы трупов. Вы ведь одним из первых ворвались в лагерь халифа?
Следуя совету Лепестка, я не стал ничего объяснять ему, но возвратились мы, обнявшись крепче двух друзей. Де Борнель, горя желанием услужить даме и загладить свою давешнюю несдержанность, чуть ли не на руках поднял меня обратно на телегу, хотя я и был вдвое его тяжелее. Дама же без всякого смущения стащила с меня плащ, вернула рыцарю, и, оглядев меня, печально вздохнула:
– Твои раны заживают быстро. Слишком быстро. Ты сильно исхудал. Это беспокоит меня.
– Исхудал?! Да он просто огромный. Здоровее быка, – ревниво бросил ло Рос, горяча коня, чтобы покрасоваться перед ней, – я сложу стихи об этом, мадонна, или песенку, которая непременно вас позабавит. Я ведь не из тех, кто беспокоит даму.
Решительно, эти южане готовы слагать стихи о чем угодно.
Впрочем, я завидовал им. Казалось, эти люди попросту не умели быть серьезными, и мне с трудом удалось припомнить, где я прежде встречал де Борнеля. А видел я его при осаде крепости Арб, и в бою он был страшен. Теперь же он беспечно хохотал, и то напевал канцоны, то сыпал любезностями, а Лепесток Ветра смеялась его шуткам. Тяжелая рука, легкий нрав – как тут не позавидовать? В бою – в бою он не был бы мне соперником, но что касалось дивных, невесомых слов, от которых смех, звеня, летел по ветру… Нет, ничего подобного я не умел.
Когда рыцари удалились, заверив напоследок мадонну в своей вечной преданности, я спросил:
– Почему они считают меня твоим возлюбленным?
– Это все добрый граф Раймон, – сказала она, – я попросила взять меня с собой, так как слышала, что кое-кто, кого я ищу, почти наверняка будет биться при Эль Икаб, и он с южной проницательностью решил, что у девы нет другой причины разыскивать рыцаря, – Лепесток Ветра вздохнула, – Вот любопытно! Иногда мне кажется, что головы добрых рыцарей юга только этим и забиты. Любовь, страдания любви, радости любви, и все в таком духе. Они могут говорить об этом часами. Но руки у них по локоть в крови, как и у самых угрюмых северян.
Мне стало не по себе – словно она мимоходом смогла заглянуть и в мою голову, и я поторопился спросить:
– Но какова же истинная причина? Ведь ты, кажется, много обо мне знаешь, и действительно искала меня. Зачем?
– Хотела взглянуть. Поговорить при случае. Вот смотри, – она развернула тот свиток, что я видел раньше, – Умеешь ты читать по-латыни? Или перевести для тебя?
– Умею.
Латынью я бы не обошелся. Там были записи на арабском и греческом, а еще знаки, которые я не мог не только прочесть, но даже и узнать. Записи чередовались в непонятном для меня порядке, словно хор, звучащий вразнобой. Были там и чудесные рисунки, и я стал читать наугад, прямо под одним из них.
*****
Речь шла о гарпиях – полуженщинах-полуптицах, обитающих в скалистых горах по берегам реки Ирис. Сказано было, что хоть гарпии и имеют человеческие черты, но все повадки их, сообразительность и свирепость больше напоминают диких обезьян. Подробно описывались эти повадки и облик гарпий: серые с темными полосками перья, кожа очень белая – оттого что гнездятся полуптицы в пещерах – и большие черные глаза. Гарпии – хищницы, основная их пища – змеи, грызуны и птицы. В плохие времена не брезгуют и падалью. Но крупная особь может утащить собаку или овцу, да и людям следует опасаться их когтей.
Из-за этого, а еще потому, что гарпии распространяют нестерпимую вонь, края близ их гнездовий заселены мало. Однако в начале весны пастухи из окрестных селений пригоняют туда стада. Это можно счесть неразумным, если не знать, что в апреле у гарпий начинается брачный период. Они спускаются с гор, и, завидев человека – мужчину, не стремятся напасть, как обычно, а начинают игриво гримасничать и верещать. Как ни странно, пастухи охотно вступают в сношения даже с самыми злобными и безобразными из них.
Далее была заметка на арабском:
наблюдающий (так и было сказано – наблюдающий) сетовал, что, будучи женщиной и не имея возможности приблизиться к гарпиям, не может выяснить, как устроены их половые органы – как у человека, или как у птицы. Убивать же гарпию для этого наблюдающий не считает возможным. Упоминалось так же и о том, что похотливые мужчины нередко совокупляются с утками, поэтому сам факт соития гарпии и человека никоим образом не проясняет вопрос о строении вышеупомянутых органов. Расспросить пастухов не представляется возможным, ибо нравом они так же дики, как их крылатые подруги, и потому, скорее всего, попытаются напасть на наблюдающего. Избивать же пастуха до полусмерти ради простого разговора наблюдающий не считает возможным.
Наблюдающий выражал надежду, что на эти вопросы со временем ответит наблюдающий-мужчина.
Все это настолько было в духе Лепестка, что мне показалось – вот, строчка за строчкой, я слышу ее голос, одновременно веселый и спокойный, словно речь идет о вещах совершенно обычных – о том, что вода мокрая, а небо голубое – и меня одолел неудержимый хохот.
– Что с тобой? – услышал я ее голос, на этот раз живой и настоящий, – Там же нет ничего смешного? Послушай, у тебя откроются раны, если будешь так хохотать! Тебя что, ударили и по голове? А я проглядела? Дай-ка посмотреть…
Не в силах вымолвить ни слова, я лишь отвел ее руки, и, едва отдышавшись, продолжил читать.
Двенадцать суток спустя гарпия откладывает два-три пестрых яйца. Яйца, покрытые крупными пятнами, из гнезда выбрасывают. Наблюдающий соорудил под скалой хитрую сеть-ловушку, благодаря чему удалось заполучить одно такое яйцо невредимым. Через шесть недель из него вылупился птенец. Мальчик. Половые органы у него были устроены так же, как у человека. Следовательно, можно предположить, что и у самок тоже.
Наблюдающий назвал мальчика Айдар, и вынужден был прервать наблюдение.
– Ты что же, – спросил я, давясь от смеха, – и в самом деле, высиживала яйцо?
– Высиживала? Нет! – возмутилась Лепесток, – Я носила его за пазухой. Так гораздо удобнее. А что?
– Ничего, – сказал я, и снова разразился хохотом.
– Да что ж с тобой такое? – она отняла свиток, а потом вдруг резко хлопнула меня ладонью по лбу.
Скорее, повинуясь привычке, я перехватил ее запястье.
– Хорошо. Перестал, – сказала она, не пытаясь высвободить руку, – Смотри-ка, у тебя открылась рана на груди. Вот уж не думала, что ты из тех, кому суждено умереть от смеха.
Я взглянул на повязку – по ней медленно расплывалось кровавое пятно.
– И пусть, – сказал я, закрывая глаза, и предоставляя Лепестку делать все, что она сочтет нужным, – В жизни своей так не веселился. Скажи мне, сколько времени ты провела там, у скалистых гор, на берегу реки Ирис?
– Шесть месяцев.
– Зачем?
– Наблюдение – основа знания.
– Что стало с тем мальчиком-птенцом?
– Он живет в доме моего друга, ученого из Исфахана. Уже год и восемь месяцев. Я слышала, он здоров.
– Обо мне ты тоже напишешь в своем свитке?
– Конечно. Ответишь на вопросы?
– Да. Если позволишь еще почитать.
– Ни за что.
Я открыл глаза, посмотрел на нее, и сказал:
– Обещаю, что не буду смеяться.
4
Я солгал.
Я смеялся над историей о рыцаре-оборотне, который, по просьбе дивной мадонны Лепестка, настиг и укусил волка, чтобы проверить, перекинется ли тот человеком при полной луне.
Я смеялся над историей о деве и единороге. Вопреки широко распространенному заблуждению, говорилось в записи, пение девственницы не усмиряет ифрикийского единорога, а, напротив, приводит в ярость. Животные эти весьма опасны и резвы, но, к счастью, подслеповаты, и можно спастись от смерти, просто отступив в сторону с пути разъяренного единорога. Однако они и упрямы – нападают снова и снова, даже если дева перестала петь. Видом своим единороги больше напоминают слона, чем лошадь. У них толстая серая шкура, и ноги, похожие на колонны, с тремя широкими копытами. Ушки маленькие. Рог растет из носовой кости. Бывает, что рога два, и только в этом случае второй, малый рог, растет из лобовой части черепа. Единороги исключительно травоядные, питаются листьями и молодыми побегами кустарников. Дева имеет возможность описать это во всех подробностях, поскольку единорог загнал ее на дерево, где она вынуждена была провести около шести часов. По прошествии этого времени гнев единорога угас, и он удалился.
Я видел ифрикийских единорогов, и легко мог представить, как Лепесток Ветра с самым серьезным видом поет любимую свою песенку под самым носом, а, вернее, устрашающе острым рогом этой огромной твари, а после улепетывает, подхватив полы темно-синего халата. Как мелькают ноги в мягких кожаных сапожках, как рассыпается множеством змеек-косиц узел на затылке. Я представлял себе это – и смеялся.
Мне было жаль, что сам я могу поведать дивной мадонне Лепесток мало забавного, да и просто полезного. Но она расспрашивала, настойчиво и неотступно, о том, где я родился, и как я рос, и что я помню, и каждая мелочь, казалось, была для нее ценнее небесно-голубой иранской бирюзы, и я рассказал ей даже то, о чем предпочел бы не вспоминать никогда.
– Я родился на острове, омываемом тремя морями, и провел там тринадцать лет. Говорят, мой отец был царем, и так ненавидел женщин, что женился на скале. Говорят, моя мать была царицей, такой похотливой, что совокуплялась с быком. Я не знаю, что из этого правда, да и знать не хочу.
Помню же я лишь тьму. Запах сырой земли и камня. Не было ни часов, ни дней, не было времени – только тьма, и я все плутал бесконечными коридорами смерти, все искал ворота ада. Ворота из ада. Я не знал ничего, кроме тьмы, но твердо знал – мне там не место.
Изредка во тьме появлялись люди. Они кричали. Некоторые, крича, набрасывались на меня, некоторые убегали с криком. Первых я убивал, вторых не преследовал. Но они всегда возвращались, и, крича, набрасывались на меня. Из ада не было другого выхода, кроме смерти. Так они думали, и так думал я – но продолжал искать.
– Не думаю, что дело в жестокости, – сказала Лепесток, как всегда спокойно, с легкой улыбкой. Но она отложила перо, и сжала мою руку своею, покрытой чернильными пятнами рукой, – Думаю, дело в страхе. Страх – темница души, страх убивает сострадание, заглушает голос совести. Твои родители – или те люди, что заточили тебя – они просто… боялись.
Я равнодушно пожал плечами:
– Гроссмейстер продержался в схватке со мной около четверти часа. Один. Без оружия. Во тьме. Я помню разодравший тьму запах крови, а значит, я достал его раз или два. Но он продолжал говорить – со мною, почти не понимавшим человеческой речи. Голос его звучал спокойно, как твой, дыхание не сбивалось ни от ярости, ни от… страха. Он говорил, ускользая от меня, уворачиваясь, швыряя меня на камни. И через четверть часа я раздумал убивать его, и последовал за ним. Пятнадцать минуть против тринадцати лет. Что ты об этом думаешь?
– Значит, ты все еще сердишься на них?
– Сержусь? Я их даже не знаю. И знать не хочу. И не знаю, чем еще могу быть полезен тебе, мадонна. Это все, что я помню.
Две ласточки стремительно бросились с утеса в небо, как в море, и заскользили под облаками. Вдалеке можно было уже различить очертания горы Фавор, а слева от дороги мелькали сквозь листву бескрайние лавандовые поля, нежно-лиловые, будто утреннее небо прилегло отдохнуть на землю, пока над миром царит дневное, царственно-синее.
Конец ознакомительного фрагмента.