Ришон заметил, что лишайники местами становились бурыми или вообще черными. Разномастные пятна то пропадали, то вновь появлялись, выпуская нити плотной бахромы. Ветер выл не прекращая, трепал ворс лишайника и гриву коня.
Тропа стала разрастаться, кромки ее расширились, и узкая колея превратилась в широкий тракт, мощеный булыжником. Дорога шла по распадку между холмами. Городские постройки, плесенью облепившие склоны, появились над горизонтом.
Наддав, Ришон проскочил мимо изъеденных временем скал, за спиной полыхнул закат, красный, как дымящаяся кровь. Холмы расступились, впереди и внизу громадное плато, окруженное цепью сросшихся в одну стену отвесных гор, а на самой равнине, как гнилые зубы в провалившемся рту, тысячи домов гигантского пригорода.
Вскоре показались первые купола церквей, обозначился силуэт – огромная белокаменная крепость. Стратхольм окружала высокая стена с множеством сторожевых башен. Главные постройки находились на возвышении, на самой вершине – громада дворца, похожего на кулак в латной рукавице. У северных ворот возводили часовню, но без особой поспешности, строительные леса пустовали.
С боков поплыли пашни с аккуратными бытовками, все еще окруженными дремучими лесами, сторожевые вышки тянутся в небо, чтобы из-под крыши можно было смотреть поверх деревьев. Тракт вынужденно идет через мрачные чащи, пусть и откинутые просекой на десяток шагов в стороны.
Стены города медленно вырастали. Над главными воротами распростер крылья огромный бронзовый ангел. Створки толстые, из дерева и начищенной до блеска меди. Из-за стен доносились голоса, слышалось мычание скота на пастбищах, щелчки бичей. Телеги тянулись в город и из города, создавая иллюзию муравейника. Снежный покров едва коснулся владений Хедрика, чему Ришон был несказанно рад.
Стратхольм приближался. Брусчатка с шумом стелилась под копытами, ветер уже не свистел в ушах, ласково трепал волосы. Бархат под рукой Ришона повернул к служебному въезду в сотне шагов от главных ворот.
В вечерней дымке копыта звонко простучали по дощатому мосту. Ришон натянул удила – вороной встал, словно высеченный из скалы, только пар вырывался из разгоряченных ноздрей. Церковник с трудом выпрямился, тело от долгой езды закостенело.
Ворота заскрипели, створки раздвинулись с ленивой неспешностью. Оттуда вышел привратник: сухощавый старик с орлиным крючковатым носом. Он снял шляпу, вытер мехом лицо, на солнце блеснул голый, как колено, череп. Нос большой и мясистый, и по этому носу церковник наконец вспомнил человека, которого уж никак не ожидал здесь увидеть. Нищий с паперти, ошивавшийся у храма пару лет назад.
Грудь и спину привратника защищала кираса, широкие стальные наручи прятали предплечья, штаны шерстяные, сапоги с металлическими набойками. Он остановился перед Ришоном, загораживая дорогу, зыркнул враждебно, стараясь распознать в знакомом лице только что сбежавшего из клетки убийцу. Пара колючих глаз бесцеремонно бегала по монаху, пока в них не засветилось такое ненужное узнавание. Потрескавшиеся губы хрипло произнесли:
– Что привело вас в Стратхольм?
Ришон развернул бумагу и молча протянул привратнику. Тот повертел пропуск, покряхтел, стараясь придумать, чем зацепить, но при этом и свои штаны не сильно порвать – инквизиторов боялись все без исключения – и, засунув хандру поглубже, отошел в сторону.
Ришон усмехнулся – на мозги на паперти не насобираешь, хотя бывают исключения – и въехал в город. Дорога, мощенная каменными плитами, повела вдоль ряда аккуратных домов, стройных и ухоженных, но от промерзших стен уже веет прохладой. На пути толпился народ, что-то продавали лоточники, шуты показывали фокусы, пытаясь сорвать куш.
Через город ехал долго, хотя двигался по центральным улицам. Океан черепичных крыш, бликующих в тусклом закате, постепенно мерк. На город пали сумерки, а над головой купол все бездоннее, звезды не дождались ночи, высыпали яркие и острые. С востока накатывали волны морозного воздуха, ненадолго вытесняя запахи самогона, пива, блевотины и тухлого мяса.
Ришон невольно повел плечами. Позвоночник защекотало, словно за воротник попала крупинка снега, растаяла и потекла, истончаясь, к пояснице, оставив чувство тревоги. Он втихую пошарил взглядом, стараясь не показать, что уловил сигнал нервной системы. Кто-то враждебный следит сейчас за ним. Справа трехэтажный дом из черного камня, грубый и неприветливый. Непонятная вывеска тускло блестит бронзой. Ришон поспешно пустил коня дальше, пересек центральный рынок, хотя тут весь город – огромный базар. От шума засвербело в ушах, его пытались заинтересовать, наперебой пихали товары, пахло жареным мясом, гроздья винограда навалены на прилавки холмами, сквозь прозрачную кожицу мутно просвечивали косточки.
Дома исчезли, уступив гладкой, как стол, площади, еще дальше сам дворец. Центральная лестница из белоснежного мрамора переходит в широкую площадку, у дверей закованные в броню стражи, настолько огромные, что похожи на статуи. От дворца веет холодом, как и от других домов.
Монах поднял измученный взгляд на герб над входом. Полотно разделено по диагонали, в верхней части изброжена корона, гордо напоминающая о королевском дворце, рядом отрисован боевой шлем, на нижней орел и лев, что значит – доблесть и храбрость. У шлема по бокам маленькие крылышки, на таких и воробей не взлетит, но в геральдике это наверняка что-то важное. Возможно, указание на древность рода, мол, от самого Адама. Если присмотреться, можно заметить шкуру, брошенную к ногам льва, что истолковывается как кожа змея, соблазнившего Еву.
Ришон передал поводья подскочившему конюшему, поднялся по ступеням.
– К его преосвященству Иезекиилю, по важному делу.
– Ришон? – в голосе стража прозвучало узнавание, но церковник не припомнил детину. Такие явно покаяться не ходят. Страж хотел спросить что-то, но передумал. – Никому не позволено входить с оружием. Прошу сдать меч.
Монах прислушался к интонациям, чуть усталый голос, но спокойный, аномалия еще не докатилась до Стратхольма, хорошо.
– Как скажете, – Ришон потянул меч в ножнах через голову. Перевязь, потертая, как и ножны, впитавшая капли его горького пота. Стражи терпеливо ждали, на лицах обоих монах увидел сочувствие. Видок у него, должно быть, дай Боже!
– Идите прямо, – сказал страж. – Там встретят.
Внутри исполин-дворец заставил сердце Ришона непривычно сжаться. Свод убегает в таинственную высь, вдоль стен на уровне глаз в два ряда разбрасывают яркий свет лампы, запах фимиама едва слышно касается ноздрей. В стенах угадываются огромные блоки гранита – монументальное строение.
Монах, пошатываясь от усталости, брел через зал, на стенах гобелены и побывавшие в боях щиты. Сверху нависают полотнища и прапора лучших батальонов.
На том конце у дверей замер в ожидании вышколенный дворецкий. Он сразу обратился к Ришону:
– Пожалуйста, следуйте за мной.
Церковник молча поднялся за дворецким по широкой лестнице, управляющий распахнул дверь в просторную комнату.
– Прошу располагаться, – сказал он без тени эмоций, так говорила бы мебель из дорогих пород дерева. – Здесь можете отдохнуть. Кардинал на совещании у короля, он примет вас по окончании встречи.
Дворецкий вышел бесшумно, Ришон проводил его взглядом, а потом покосился на зеркало, занимающее чуть ли не половину стены. В нем отражалось богатое убранство, картины, закрывающие суровость гранитных стен, а также высокий мужчина с безжизненным от усталости взглядом. Ришон шагнул ближе, последний раз видел себя в зеркале неделю назад. Тогда на него смотрело несколько другое лицо, более молодое что ли, а теперь… скулы заострились, нижняя челюсть потяжелела под щетиной, левую бровь рассекает свежий шрам, обрываясь на глазной впадине, и снова бежит по высокой скуле. Неглубокий, скорее царапина, но след оставит. А еще саднить начал, как в зеркале нарисовался. Ришон подумал, что по одному выражению лица его легко отличить от служителей, не вылезающих из храмов.
Ждать пришлось недолго. Вскоре появился другой слуга, одет чуть беднее, спросил с поклоном:
– Вы готовы?
– Я готов всегда, – ответил монах.
Слуга поклонился.
– Вас ждет некая особа, прошу следовать за мной.
Сердце Ришона екнуло, усталое, но уже через секунду колотилось как в припадке. Дурная краска залила лицо. Он снова шел длинным коридором и пытался незаметно стряхнуть пыль с одежды, но проще было снять это тряпье и просто сжечь его. Справа и слева в нишах застыли стражи, попадаются пышно разодетые придворные, но как-то стыло и промозгло вокруг, сквозняки режут струйками из всех щелей.
– Прошу, – слуга указал на дверь и учтиво раскланялся.
Ришон вздохнул, его крепкие пальцы легли на массивную ручку двери, та без скрипа отворилась. Сердце барабанило, как сумасшедшее. Из помещения навстречу ударил яркий свет, послышались веселые голоса, женский смех. Монах заставил потяжелевшие ноги двигаться.
В женской трапезной огромный камин, огонь задорно потрескивает поленьями, языки пламени танцуют, разбрасывая по стенам причудливые тени. У огня повариха, зябко ежится, греет сморщенные руки. Ришон не успел потянуть носом, как ароматные запахи заставили желудок взвыть в мольбе. У стены в закопченном глубоком котле булькает странное варево, густое, точно клей. Иногда всплывают маслянистые бока белых грибов, окунаются снова, взамен приподнимаются овощи, кусочки мяса. Повариха, стоя к церковнику спиной, длинным половником зачерпнула, пригубила, вылила обратно.
– Еще чуть-чуть.
В помещении длинный стол, в стене альков с иконами. Сердце Ришона трепыхнулось, как воробей. Его любовь и муза, Мария, вышла навстречу. Серебристое платье кромками касалось паркета, под подолом словно кролики из норок, выглядывали ступни в сандалиях. Белая атласная кожа видна в неглубоком вырезе клинышком, на шее тонкая цепочка с крестиком. Глаза светлые, как два солнышка, в волнистых волосах ромашка, отчего-то не увядающая, как прочие растения в гибнущем мире. Тонкие брови чуть вздернуты.
Они стояли друг против друга, не произнося ни слова. Ришон закрыл глаза, с трепетом ощутил нежные пальцы, скользнувшие по его напряженным скулам, а те, твердые как дерево, медленно уступали ее мягкому нажиму, расслаблялись.
В глазах Марии проступила озабоченность.
– У тебя рана…
Ришон отмахнулся.
– Заживет.
– Да, – согласилась она, улыбнувшись, – сядь здесь, поближе к окну, я обработаю порез. Если грязь попала в кровь, может загноиться.
– Оставь это. Я боялся, что больше не увижу тебя, Мари…
– Я сейчас не Мари, – возразила она мягко, – а лекарь. Садись.
Девушка рассматривала Ришона тихо и спокойно. Она намочила шелковый платок, движения ее были мягкие. А когда начала промакивать рану, стирая засохшую кровь, у монаха перехватило дыхание. Он сидел на лавке, не шевелясь: от Марии исходит благоухание чистоты, словно от только что раскрывшегося цветка. Ее нежные пальцы обрабатывали рану, он закрыл глаза, жалея, что царапина такая пустяковая, иначе бы подольше возилась. У Ришона вырвался вздох отчаяния, когда она чуть отстранилась и сказала:
– Теперь воспаления не будет.
– Я не слишком глупо выгляжу, намазанный бальзамом? У меня встреча с твоим… с кардиналом.
Она улыбнулась.
– Как же мужчины заботятся о своем облике! Пойдем. – Девушка взяла Ришона за руку, повела к зеркалу на стене. Она шла, чуть подобрав подол платья, а он тащился сзади и жадно смотрел на ее гордо вскинутую голову, прямую осанку и тонкие линии плеч: такие беззащитные в свихнувшемся мире.
На этот раз в зеркале отразилось совершенно счастливое лицо видавшего виды крестоносца. Ссадина чуть поблескивала, мазь почти впиталась, а так вообще хорош, какие глаза, нос, упрямый подбородок…
Спохватившись, что любуется собой, он сконфуженно отвернулся.
– Спасибо, леди, – сказал он с поклоном. – Теперь я у вас в долгу.
Мария тихо рассмеялась и чмокнула его в щеку.
Ришон взял ее ладони, притянул к себе. Огромные глаза приблизились, он попытался хоть что-то прочесть в них, но синие зрачки цепко держали свои секреты. Церковник почувствовал, как по жилам разливается живое тепло. Мария закрыла глаза, щек коснулся румянец.
– Я привез плохие вести… – начал он, и осекся.
– Знаю, любимый, не говори сейчас. – Девушка прижалась щекой к его груди. – Ты выполнишь нужное, и приедешь за мной. Вместе мы умчимся далеко, где солнце не гаснет.
– Я люблю тебя, – в тишине раздался его надломившийся голос.
Ришон обнял Марию, она подняла голову:
– Ступай, кардинал ждет. Да храни тебя Бог!
***
Ришон брел через длинные коридоры, в душе разлился злой огонь бессилия. Шум шагов отражался от стен, заползал в барабанные перепонки, и монаха поглотило дурное предчувствие. Увидятся ли они еще, и будут ли счастливы, когда мир катится к чертям… Миновал пустой холл, дорога вывела на открытую веранду, смежную между гостевой и рабочим кабинетом кардинала. Ноздрей коснулся аромат увядающих цветов, туман в голове рассеялся. Надежда найти здесь Иезекииля не оправдалась, и Ришон повернул на красную дорожку, тянущуюся к тронному залу, но тут же столкнулся с Подриком, ассистентом его преосвященства. Лицо старика с их последней встречи еще больше осунулось, бордовая мантия теперь болталась на викарии, как на пугале, оставленном в поле гонять ворон. И все же стариком назвать язык не поворачивался, хотя явно стар, очень стар: волосы не просто белые, как пух, но и очень редкие, лицо испещрено глубокими морщинами. Однако глаза смотрят остро и живо, а высокая фигура сохранила осанку, что обычно не удается старикам, все они мелкие и сгорбленные.
– Отче, – Ришон в почтении склонил голову, – случилось, чего преподобный Иезекииль боялся больше смерти.
Взгляд Подрика не изменился, и Ришона в который раз удивило умение старика скрывать эмоции. Викарий смотрел на инквизитора с пониманием и теплотой.
– Догадываюсь, сын мой, – Подрик постно улыбнулся, – вам нужно обсудить это. Совещание у короля затянулось, попробуем перехватить преподобного в тронном зале.
Засовы загремели, церковники вдвинулся в щель, едва дверь приоткрылась. Мрачный привратник тут же закрыл, звякнула цепочка, набрасываемая на крюк, лязгнул засов. Слуга повел по вымощенной брусчаткой дорожке, вошли в небольшое помещение, обставленное мебелью: шкаф с книгами, массивный стол и два длинных дивана. Приемная, понял Ришон.
Все помещение средних размеров, за дальней дверью слышны голоса. Инквизитор подошел и выглянул в щелку. Тронный зал был заполнен лордами, как он понял сразу, от каждого веет властью, в центре зала помост, внизу ковер цвета крови, посреди помоста королевский трон с высокой спинкой, Ришон увидел монарха в скучающей позе. Напротив трона ряд трибун, откуда попеременно кричал то один, то другой толстяк.
– Жди здесь, – Подрик протиснулся в дверь и стараясь быть незаметным, засеменил к трибуне Иезекииля. Он походил на простоявшую зиму копну, и его присутствие тут же заметили. Под взглядами всего зала он добрался-таки до трибуны и заговорил с кардиналом.
В итоге пришлось ждать, когда закончится совещание, его преосвященство вышел усталый, круги под глазами, еще одна бессонная ночь. Старый и седой, он застыл на пороге, будто не решаясь войти в кабинет и нарушить покой гостя. Подождав, когда монах приблизится, кардинал сказал севшим голосом:
– Ришон, сын мой, я ждал тебя. Помню ребенка, всеми покинутого, а теперь превратившегося в мужчину. Гордость переполняет мое сердце.
– Да, отец, я торопился повидать вас, но, к сожалению, привез плохие вести. Я достиг зараженных земель. Чума расползается вместе со снегом, мертвые покидают курганы, и ад идет вместе с ними. Они живут во тьме, и видят все. Пасти, полные гвоздей, и кости, поющие на ветру. От них не убежать. Монастырь святого Гулдура пал под натиском нежити. Ваше предположение о причине гибели обоза подтвердилось.
– Ты нашел караван?