Вокзал был грязным, суетливым, тесным и громоздким. Ей едва не подурнело от запахов, которые витали в воздухе, несмотря на холод. Многолюдье кишело здесь, дышало сотнями смрадных ртов, кашляло, отхаркивалось и галдело. Дым стелился вдоль дебаркадера, смешиваясь с резким духом керосина и отравно-сладким угаром светильного газа, сочащегося где-то из дырявой трубы. В плотно спертой атмосфере вокзала чувствовался душок картошки, пережаренной на постном масле, мясной чад, привкус нагретого сургуча и винные пары. Она постаралась пройти через зал ожидания затаив дыхание, отыскивая взглядом телеграфную контору.
- Я хочу послать телеграмму, - положила она пальцы на барьер, истертый множеством локтей.
- Пожалуйста, сьорэнн. Возьмите бланк; вот перо и чернильница, - равнодушно показал телеграфист.
Она долго дышала на руки, стараясь вернуть пальцам гибкость. Но главная трудность была впереди - она забыла, как пишутся буквы.
Какое коварство! перо тупо ковыряло бумагу, оставляя кривые безобразные следы вместо аккуратных E-R-L-L. Оставив попытки написать адрес как положено, она почти в ярости перешла на родной шрифт - и что же? строки послушно побежали, складываясь в письмо-крик. Нет, так нельзя. Скомкав бланк, она бросила его в корзину и торопливым шагом вернулась к барьеру.
- Месьер, можете ли вы написать за меня? Я… Позорно вымолвить такое, но приходится. Могло быть гораздо хуже - если б она разучилась говорить.
- …я неграмотна.
- Диктуйте, - не выказав никаких чувств, согласился человек за барьером.
- Эрль, улица Дикелен, дом пятнадцать, Манфреду Вернике в собственные руки, срочно. Скажи Цахариасу, что Рагнхильд жестоко гонима и просит о помощи. R., Маэн, вокзал Гуфарат, до востребования.
- До востребования кому? - впервые поднял скучающие глаза телеграфист.
- Вы там пометили в конце - литера R. R - это я.
- Этого недостаточно, сьорэнн. Вы можете не называть имя, но представьте, что сюда придет за телеграммой какой-нибудь Рудольф, тоже указавший для ответа свой инициал. Произойдет путаница. Укажите хотя бы девиз, - губы телеграфиста тронула улыбка; хотя кареглазая девушка выглядела сердито, это не портило ее миловидности. - Знаете, как делают в разделе предложений о женитьбе и замужестве.
- Какой девиз?! - возмутилась злая красотка. Темные глаза ее полыхнули, лицо расцвело гневом.
- Пароль, условная фраза.
- Ах, так… хорошо. Девиз будет - «Гром и молния».
- Звучит романтично. С вас два талера и восемьдесят семь центов.
- Отчего так дорого?
- За срочность, сьорэнн. Вы сказали - «Срочно»,
- Когда телеграмму доставят?
- Сегодня, после восьми.
- То есть в эту пору вы уже закроетесь?..
- Увы и ах, но таков распорядок конторы.
Она едва не застонала. Значит, ответа придется ждать до завтра! Телеграф откроется в десять утра - а где устроиться на ночь?
Впрочем, есть гостиницы. Портовый город, узел железнодорожных путей, населенный больше, чем столица, - здесь должно быть много мест для ночлега. Другое дело, что ей никогда не приходилось искать крышу над головой.
И надо найти не крышу, а убежище!
- Что за дрянная погода! - пробурчал солидный господин в пальто с бобровым воротником, входя и потирая уши, слегка тронутые белизной обморожения. - Любезный, дайте-ка вашу бумажку!.. Я только что видел - воробей застыл на лету и упал, как деревянный! А ведь еще утром холодок был еле-еле, почти мягонький. У меня в гавани застрял корабль с товарами, - продолжал он, заполняя бланк, - можете себя вообразить? И я - понимаете?! - должен оправдываться за задержку! Пришлось ехать в портовую контору и брать свидетельство, что таких заморозков не было полсотни лет. Они вызовут ледокольный пароход, ха! а сколько он будет сюда пробиваться?
- Птицы падают?.. - потерянно спросила девушка.
- Да-с! шмяк - и готова! Я все выведал, - господин с бобром на шее был горд тем, что всюду проник и выяснил наимельчайшие подробности. - Они собрались подрывать лед. На казенном заводе в Шарлахте солдаты грузят в вагоны порошок Нобеля и бумажный порох. Вот-вот загромыхает…
- Птицы падают… - повторила она обреченно.
В восемь вечера закроется телеграф. Потом - зал ожидания. Не ютиться же на вокзале тайком, как бродяжка… Неожиданно девушка поняла - прямо-таки кожей почувствовала, - как на Маэн с моря наползает смерть. Тот, кто не скроется с улиц, не сможет согреться, - погибнет. Завтра полиция будет подбирать трупы замерзших пьяниц. Тела, похожие на камни. Десятки тел.
Она сжала пальцы от бессилия, к глазам подступили жгучие слезы горя и ненависти.
Лишь бы не разрыдаться. Нельзя. Отчаиваться не позволено!
Даже если в кошельке осталось всего тринадцать центов.
Безветренный холод ровно и тихо веял над замерзшими просторами залива. Тьма простиралась и сгущалась над крепнущим льдом. Ветер лился узким языком, подгоняя двоих мужчин, скользивших по льду стремительно и гладко, словно на норвежских лыжах или на стальных коньках. Двое были в серых цилиндрах и ладно сидящих приталенных пальто с пелеринами, в панталонах со штрипками и ботинках на высоких каблуках; руки в кожаных перчатках поигрывали дубовыми тростями с круглыми, серебряными с чернью набалдашниками. Ветер помогал идущим, дул в их спины, как в паруса. Вдали, за редким морозным туманом, виднелись огни набережных Маэна.
- Видимо, мы не успеем к прибытию поезда.
- Не страшно. Если дело обстоит так, как мы ожидаем, раньше половины десятого с Гуфарата ни один поезд не отправится. Кефас, как бы ты поступил на ее месте?
- Перерезал бы себе вены, - рассмеялся высокий, стройный Кефас.
- Ты говоришь глупости и накликаешь несчастье. Думай глубже!
- Телеграф. Для нее это единственный способ подать о себе весть. Но ближе Эрля у них нет ни одного доверенного человека.
- Эрль, затем замок Цахариаса… - задумчиво склонил голову тот, что задавал вопросы. Видно было, что вопросы - его привилегия. - Не близкий путь для плохих вестей. Цахариас не сможет прийти вовремя.
- Значит, мы обречены на успех, Гереон! - воскликнул Кефас.
- Я предпочел бы убедиться, что события развиваются должным образом.
Вокзал произвел на них не лучшее впечатление, чем на девушку. Гереон решил вовсе не входить. В здание отправился Кефас как младший.
- Месьер, телеграфная контора закрыта, - вежливо предупредил служащий явившегося позже 20.00 щеголя в прекрасно сшитом пальто и выбритого так гладко, что казалось - этот покоритель дамских сердец с бритвой вовсе незнаком. Молодчик в жемчужно-сером цилиндре даже не оглянулся на голос. Опрокинув тростью мусорную корзину, он брезгливо, но внимательно ворошил кончиком палки измятые бланки.
- Я попросил бы вас не нарушать порядок и покинуть учреждение.
- Здесь была девушка? - вместо ответа спросил гладкощекий золотоглазый юноша. Нос с еле заметной горбинкой, с висков спадают прядки светлых шелковистых волос; щеголь слегка походил на молодого и красивого еврея. - На полголовы ниже меня ростом, брюнетка, глаза карие, одета в иссиня-черный ольстер, ведет себя нервно. Она была?
- После закрытия я не обязан отвечать на ваши… - недовольно начал телеграфист, но тут незнакомец дунул на него, как бы желая погасить свечу. Телеграфист внезапно ослаб, словно его охватил сон. Оседая у стены, он шевелил губами, пытаясь звать на помощь, но язык ему не подчинялся. Сквозь мутную пелену он различал, как блондин поднял одну из мятых бумаг, разгладил в руках и улыбнулся. Затем странный гость зашел за барьер, покопался с шорохом на столе, радостно произнес вполголоса: «Есть!», вырвал и спрятал в кармане некий документ.
Задержавшись в дверях и нахмуренно обдумав что-то, блондин в пальто с пелериной на прощание еще раз дунул в сторону телеграфиста - и к тому начала возвращаться подвижность. Но не голос. Способность произносить слова он обрел через сутки, а как пишутся буквы, вспомнил лишь через неделю.
Мадам была непреклонна, словно оберегала невинность Христовых невест.
- Нет и еще раз нет, господа! Девочки не могут вас принять, не будем понапрасну тратить время на пустые разговоры.
- О, Магдалена, разве вы забыли нас?! - раскатисто пел Бабель, потирая замерзшие руки. - Я и граф Гертье…
- …прекрасно помню; вы были у нас третьего дня. Но монсьер Бабель, посудите сами - до вас я отказала нескольким господам, чьи состоятельность и знатность столь же очевидны, как и ваши. У нас заведение для благородных, мы обязаны соблюдать чистоту и… - заботливая хозяйка нахмурилась, чтобы не ошибиться в произношении мудреного словечка, - гигиену. А водопроводные трубы промерзли, даже кран на улице заледенел. Чтоб раздобыть воды для умывания и утреннего кофея, швейцару придется откалывать лед пожарным топором. Не говоря уже о прочем! Девочки должны быть чистыми и свежими, как розочки, чтоб я могла допустить их к вам, - и никак иначе!
Это был четвертый по счету дом с девками, где приятелей завернули с порога. Окоченевший извозчик, успевший заломить цену до полутора талеров, предложил, стуча зубами, съездить на Сьеренборд к Голодному кладбищу, а не повезет - так на Висельный берег.
- Уж там-то обслужат! - заверял он как знаток. - Там девчонки - у-ух-х! не то что тутошние неженки. И прислуга расторопная - в момент котел воды нагреют.
Гертье, ежась под тощим пальто, живо представил себе безобразие, которое их ждет, - грязный, пьяный и прокуренный кабак в полуподвале, музыка расстроенной фисгармонии, кельнеры, похожие на карманных воров, измятые и осовевшие девушки с перегаром изо рта, портовая рвань за изрезанными и прожженными столами, скверное пойло вместо доброй выпивки, визгливый смех, скандал с дракой и битьем бутылок… Есть любители сойти на городское дно, но Гертье был не из их числа. Мысли о приятных посиделках с флиртом вымерзли, осталось одно желание - добраться до жилья, растопить печурку и зарыться в постель.
- Бабель, довольно дверные замки целовать. Едем ко мне! Посчитай, сколько ты прокатаешь, если отправишься домой, - и соглашайся.
- О, мой добрый камрад! я с тобой, рука об руку! погоняй, Автомедон, наш верный колесничий! - Привстав, Бабель толкнул кучера кулаком в спину.
- Куда ехать изволите? - Извозчик, не сведущий в поэзии Гомера, за хорошую деньгу готов был стерпеть любое путешествие.
- Маргеланд, Вторая набережная.
- Эх ты!.. Ну, ваше сиятельство, с вас еще талер, всего два пятьдесят - и на том поладим.
- Грабитель! - Бабель возмутился. - Как ты смеешь требовать столько?! Обирала!
- Ничуть, светлейший князь, - я так понимаю, что на девках вы сегодня сэкономили, значит, на лошадку сможете потратиться…
- Резон, - согласился Гертье, залезая в фиакр. - Еще двадцать центов получишь, если будешь погонять как следует.
Чтоб скорей добраться на восточную приморскую окраину, смекалистый извозчик выбрал путь покороче, по мостам через острова левобережья. Гулкая звездная ночь простиралась во все небо; дрожали и гасли огоньки в окнах. Цокот копыт и стук колес могли бы убаюкать ездоков, если б не пробирающий до костей холод, который все усиливался. Когда миновали церковь Марии Стелла Гратис, Бабель заухал, сильно хлопая в ладоши и подпрыгивая на сиденье, словно бесноватый.
- Как же! я! не подумал! надо! было! в аптеку!
- Зачем? - Гертье растирал щеки.
- Спирту! склянку! выпить! огнем бы зажгло!
- Не боишься? Проспиртованное тело может загореться от малейшей искры - один пепел останется.
- Ха! мне! ничуть не страшно!.. Лучше в пекло, чем стать снеговиком! А говоришь, медвежий плащ греет в самую лютую стужу? Он б-большой, м-можно д-двоим з-завернуться!
- Д-да, - клацал зубами и Гертье, - на охоте, на ночевке мы с батюшкой в нем как в мешке… Мех толстый!
- О, не рассказывай! я сейчас завою!
На перекрестке с телеги сгружали деревянные плахи, а согбенный полицейский унтер в пальто с поднятым воротником, натянув фуражку околышем на уши, приплясывал у наваленных на мостовую дров, стараясь запалить спичку - те ломались в пальцах, шипели и не загорались. Рядом кутался младший чин, держа факел со смоляным набалдашником.
«Костры на улицах, - мелькнуло у Гертье, - как в старину… Когда это в последний раз было? Похвальная забота; наконец-то отцы города расстарались для бездомных… вон уже собираются», - пожухшие, бедно одетые фигуры стягивались к будущему кострищу, перешептываясь с надеждой при виде заполыхавшего факела.
Облитые керосином, плахи с треском вспыхнули, озаряя лохматым оранжевым пламенем заснеженную улицу, сугробы вдоль тротуаров, стены домов. Выглянув из-за поднятого фордека, Гертье увидел, как люди тянутся к огню, топчутся, отыскивая место поудобней, чтоб и не мерзнуть, и не обжигаться.
Впереди на тротуаре замаячила одинокая фигура женщины; с каждым поворотом колес она становилась ближе. Гертье различил аккуратную шляпку, оценил покрой просторного и вместе с тем изящного пальто, но было в ее фигуре нечто, обеспокоившее его. Спина сгорблена, плечи вздернуты, воротник поднят, а локти прижаты к бокам. Не шатаясь, молодая женщина (дамы в возрасте так не одеваются) шла медленной, нетвердой походкой, склонив голову.
- Бабель, тебе не кажется, что…
- Что?
- Эй, приятель, ну-ка останови! - Гертье спрыгнул на ходу и летучим прыжком ловко перемахнул через сугроб. Сзади раздалось запоздалое: «Тпр-р-ру!»
- Сьорэнн!.. - окликнул Гертье. Женщина сонно обернулась - лицо ее было белым, глаза застывшие, отсутствующие. - Извините, но, может быть, вам нужна помощь?
…Молодой человек, нагнавший Рагнхильд, был одет просто, но со вкусом, что выдавало в нем натуру, изощренную в умении нарядиться по средствам и при этом соответствовать богемной моде. На его охотничьем картузе красовалась малиновая лента-околыш (цвет Кавалькора - девичья погибель!). Серого сукна пальто-честерфильд с бархатным воротником в тон шарфу, панталоны в черную и серую полоску, черные суконные штиблеты с белыми металлическими пуговицами. Но в глаза Рагнхильд бросилось не платье, а его лицо - утонченное и столь чистое, словно его не касалась бритва, хотя рост и стать указывали на уже достаточно зрелый возраст, крепость мышц и привычку держаться независимо и смело. Улыбка на тонких и ярких губах мужчины была осторожной, нерешительной, а его светлые глаза внимательно и чуть встревоженно наблюдали за Рагнхильд.
- Я… - только и смогла вымолвить она. Пронизывающий холод сковывал ей лицо, сводил ноги судорогами, а язык едва мог выталкивать слова изо рта. Холод стягивался, как петля на горле, он искал ее - слепая неживая сила, направляемая чьей-то твердой волей.
С тринадцатью центами в Маэне можно было выпить стаканчик рома, съесть порцию жаркого с картофелем и согреться солидной чашкой кофе. Или взять три небольших пирожных. Или снять койку в ночлежке, перед тем насытившись благотворительной похлебкой, - тогда еще останется пять центов на завтра. Но Рагнхильд знала о существовании ночлежек лишь по книгам. Увидев это заведение, она скорее застрелилась бы, чем вошла туда. Умереть - но не поступиться гордостью, не замарать свою честь! Поэтому она прошла мимо кондитерских и харчевен, даже мимо приюта церкви Стелла Гратис, где на ночлег принимали бесплатно.
С каждым ударом часов на колокольне она все отчетливей осознавала, что не доживет до утра. Холод многих убьет нынешней ночью, но они - его случайные жертвы, потому что он ищет и замораживает ее одну. Те, кто наслал его, знают: она не станет просить приюта и искать спасения ценой унижения.
Осталось лишить их радости, не дать себя схватить. Волшебный конь, который унесет ее от погони, смирно ждал в ридикюле - когда же она сожмет его рукоять и взведет курок.
Но она не хотела делать это перед молодчиком в картузе и честерфильде.
- Уйдите, - проговорила она. - Уйдите прочь.
- Вам плохо? Я могу отвезти вас к врачу. Рагнхильд еле справилась с застежкой ридикюля.