Баранова Наталья Валерьевна
Нель
За окном бродил ветер, шелестел, играя листвой. Но сначала ей показалось, будто в стекло стучится не он, а дождь. Или то было ощущение из сна? Девушка села на кровати, подтянула ноги к груди. Сон был тягостным, и если б могла, она проснулась бы раньше, не досматривая его до конца. Мотнув головой, она встала и налила себе в стакан воды, отпила короткий глоток. Подойдя к окну, отдёрнула тонкую ткань занавеси.
Ночью и в самом деле шёл дождь. В зеркалах луж отражались дрожащие огни, с неба смотрели звёзды. Остатки облаков стремительно удалялись, только на грани неба и земли, у самого горизонта, ещё просматривалось остатки небесного стада туч. Прислонившись спиной к стене, девушка отчего-то испуганно вздохнула. Впрочем, не почему-то. Под окнами пронёсся чёрной стрелой автомобиль, поднял кучу брызг из лужи. Странно, но она успела рассмотреть лицо человека за рулём, жёсткое, умное, властное, кому-то могущее показаться привлекательным. Но не ей. Это лицо было знакомо по сну, затяжному ночному кошмару. Она помнила холодный и уверенный взгляд, издевательскую насмешку на губах, его слова: "Вот и всё. Ты больше никому ничего не докажешь. Всё, Нель".
Нель? Её звали не так. Но отчего-то пересохли губы, когда она вспомнила об этом, и холод змеёй скользнул по позвоночнику. Как-то неожиданно кольнуло под лопатку. Она допила остаток воды из стакана, машинально поставила его на край низкого столика. Подойдя к зеркалу, включила бра и вымучено улыбнулась своему отражению.
Нет, всё было прежним — длинные локоны светлых волос, высокие скулы, кожа с проступившими веснушками. Веснушки появлялись каждую весну, и это изрядно злило. Ещё у неё были пухлые, почти как у ребёнка губы и ямочки на щеках. Она была невысокой, пухленькой и пугливой. Совсем не такой, как та девушка из сна. Та, кем она себе снилась. Та была жёсткой и уверенной, уверенной во всём. Она помнила жест, которым та проводила по коротким жёстким прядям, ощущение улыбки, в которой жил вызов, и взгляд — уверенный, оценивающий, который любому мог показаться дерзким. Холодный и, может быть, слегка циничный строй мыслей. Какое-то мгновение, проснувшись, она ощущала себя той, другой, совсем иной. К счастью, то был только сон.
Она пожала плечами, присев на край кровати притянула к себе халат и, набросив его на плечи, отбросила прочь настырные мысли, что лезли в голову. Несколько минут сидела потерянно, ни о чём не думая, просто разглядывая потрёпанный маникюр на ногтях. Перламутровый лак потрескался и слез с кончиков ногтей. Вздохнув, она достала из тумбочки лак и склянку с ацетоном, и принялась наводить на ногти красоту. " Как ни крути, Оксанка, а всё, что у тебя есть, это только руки, — подумала она, — не дал бог красоты, так как не старайся, а больше её не станет". Когда прозвенел будильник, руки уже были в полном порядке — мягкие тёплые ладошки, а ногти сияли свежим лаком. Машинально прихлопнув будильник ладонью, что б не звенел, она поднялась и направилась на кухню.
На столе остались следы вчерашнего пиршества — несколько бутербродов, ломтики сыра и ветчины, холодные куски курицы, остатки салата. Объедки кто-то убрал, должно быть, Светка, кому ещё такое придёт в голову? Все остальные приходят гулять, эта одна стремится услужить, а, может статься, то просто привычка, от которой никто и ничто не отучит эту чистюлю. Она подтянула к себе бутерброд, откусив, пожевала, и отложила в сторону. Привычным движением проверила, есть ли в чайнике вода, и включила его в сеть. Умная техника не заставляла долго ждать. Вода закипала за минуту с небольшим, тогда как на газу на такую же процедуру уходило чуть не вдесятеро больше времени. Достав банку с кофе, она бросила на дно бокала пару ложек коричневого порошка, сыпанула песка, залила всё кипятком и, размешав, отпила глоток, потянулась к бутерброду.
Откуда-то пришло неприятие, кусок не лез в горло. Казалось, что у кофе какой-то странный вкус и запах, он начисто отбил аппетит. Отставив кружку подальше, она задумалась. В голове роились странные мысли, новые и будто чужие. Выскажи вчера Светка что-то подобное, она бы только рассмеялась. Не давал покоя вопрос — смешной, нелепый, но оттого не менее настырный. Всем известно как звучит хлопок двух ладоней. Всем известно это с детства, но нет ответа на другой — а как звучит хлопок одной?
Она размышляла об этом, даже выйдя на улицу и семеня мелким шагом по аллее. Она не любила такую погоду и ранние прогулки. Ко всему сегодня выходной и можно бы поспать подольше. Если бы не кошмар, приснившийся ночью. После такого, проснувшись, не заснёшь. А ещё не шли из головы слова, сказанные странной старухой прошлым утром: " Сглазили тебя, девонька". Видно, и впрямь, сглазили. Все последние дни на душе кошки скреблись, беспокойство подтачивало силы, хоть беспокоиться было и не о чем. Всё в жизни гладко, всё ладно. Есть у человека и работа и дом, так о чём ещё беспокоиться? О деньгах? Ей на жизнь хватало. И на праздники тоже. О тряпках? Об Игоре, которого увела из-под носа Инка? Так не велика потеря, парень — не парень, а так, вроде банного листа. Не очень-то и нужен. Нужен он Инке со своими проблемами, так пусть она о нём и заботится. А она даже и без смазливой мордашки со своими прочими данными — квартирой и деньгами найдёт мужика. Коли будет нужен.
Впрочем, вся беда в том, что лично ей никто не нужен. Она подозревала это давно, а ночью, перед тем как лечь спать почувствовала это отчётливо и остро. Тому виной мог быть бокал вина выпитого накануне. Впрочем, сегодня с утра она не могла б поручиться, что не одиночество души заставило выпить её этот бокал. Одиночество, порой, толкало её на необдуманные поступки. Присев на скамью она задумалась. Глядя на светлеющее небо, сквозь ветки деревьев, росших около скамьи, пыталась избавиться от смятения, которое так никуда и не ушло.
Как обычно, когда не напрягаешься, не пытаешься насильно выудить какой-то момент из памяти, пришло воспоминание, один короткий момент.
…Она стояла на перроне, ожидая электричку. На душе было стыло и муторно. Как всегда, когда одиночество насаживает душу на свой острый коготь и начинает вытягивать жилы, злорадно усмехаясь. Что таить греха, живя той жизнью, как и окружающие её люди, она не нажила друзей и подруг. Впрочем, видимость дружбы была. Как и у всех. Но только она не сомневалась, что никому из её окружения не понадобиться душевных мук, что б предать. Ради личной выгоды. В тот день было то же самое — сомнения, тоска и ощущение враждебности мира. Не было сил. И не было желания жить. В какой-то момент в голову пришла шальная мысль — узнать, что будет после…. После того, как сделаешь шаг вперёд с края платформы, шаг под надвигающийся поезд.
Достаточно странно, что в тот момент тоска ушла, перестав точить нервы. Ушли все эмоции и обиды, словно эта мысль принесла единственное верное и правильное решение. Пришло спокойствие и ощущение свободы. И показалось на какой-то миг, что её жизнь и судьба — исключительно в её руках. Оставалось только сделать шаг.
— Не подскажете, сколько времени? — прозвучал голос за спиной, заставивший её обернуться и сделать шаг прочь от края.
Перед ней стояла миниатюрная женщина в зеленоватом плаще и элегантных туфлях на длинном каблуке. У неё были чёрные короткие волосы, несмотря на прохладную погоду ничем не прикрытые, внимательные зелёные глаза, лицо полное уверенности и спокойствия. Глядя в эти глаза, Оксана почувствовала шок. Похоже, что незнакомка почувствовала её намерение и подошла специально, что б остановить. Но… об этом не было сказано ни слова. Разговаривая ни о чём, так как до сознания попросту не доходил смысл сказанных ими обоими фраз, Оксана чувствовала, как по телу распространяется дрожь и уходит покой. Зелёные глаза завораживали. И ещё каким-то уголком сознания она отметила, что незнакомка очень и очень красива. Уверена в себе и красива, хоть от глянцевой, лакированной красоты фотомодели в ней не было ничего. Черты лица мелкие, несколько неправильные, упрямый подбородок, умело подкрашенные глаза и губы и изумительная кожа. Оксанка почувствовала укол ревности, глядя на эту кожу — ровную, гладкую, слегка золотистую от загара. Ни веснушек тебе, ни отдающей рыхлостью белизны. Незнакомка была своеобразна, несколько резковата в жестах, и когда улыбалась, появлялось ощущение, что улыбается она чему-то понятному только ей, и оттого казалось, что она улыбается свысока.
Навряд ли эта женщина смогла бы стать ей подругой. Она была колюча, а занозистых стерв Оксанка не любила. Достаточно у неё в окружении стерв обычных. И пусть подруги — не подруги, но улыбаются ласково и гадости в глаза не говорят. А за глаза… она ж сама — тоже не сахар. Она так и не узнала имя незнакомки. Поговорила пару минут и отошла в сторону. Как ни странно, но после того короткого разговора ей стало легче. А через несколько недель ночами начали сниться странные сны, в которых она была занозиста, колюча, носила короткую стрижку и говорила то, что думает, не таясь. В этих снах были настоящие друзья и настоящие враги. Там было нечто, чего так не хватало в реальной жизни. И были мысли, не свойственные лично ей до какого-то мгновения, чужие, но уже не чуждые.
Оксана, усмехнувшись, достала сигареты, повертела пачку в руках и положила её назад в карман, обнаружив, что забыла зажигалку. После ночного кошмара хотелось курить. Она не отдавала отчёта, но курить хотелось и тогда, когда она лежала на постели, прислушиваясь к шелесту ветра за окном. Это было насущной потребностью, больше, чем крепкий кофе по утрам. Особенно после кошмаров. Но сейчас, глядя на розовеющее небо, она чувствовала, что это желание не контролирует её, что откуда-то взялись силы контролировать это желание.
Прикрыв глаза, она вздохнула. Ночной ливень, раздвоение чувств и желаний. Страх и вопрос. Оксана и Нель. Раздвоение личности? Или слияние? И есть ли труп на берегу реки, там, под самым обрывом? Неделю назад Оксанка бы выла волком от таких вопросов. Побежала бы к подругам. К Светке. К бабкам. А вчерашняя фраза даже заставила на мгновение улыбнуться, прежде чем в душу закрался страх. "Сглазили тебя, девонька". Возмущение и нереальный невозможный ответ, взгляд, от которого бабка попятилась, как чёрт от ладана, слова: "Знаешь, дорогая моя, я сама ведьма, и не надо мне лапшу вешать на уши. А то я сглажу, — не обрадуешься". Она пожала плечами, подумав, что сходить к бабкам всё же стоит. Бравада — бравадой, а вдруг? В нашем мире всё так неверно, запутано и непонятно. Вдруг Инне мало Игоря, кто знает, может ей надо ещё и её, Оксаниных, душевных мук? Кто знает, на что способна подруга — соперница? Только бабку надо искать истинную. И знать бы к кому бегает сама Инка, а то попадёшь ненароком в переплёт. Инка, знойная красавица, очаровать и облапошить может кого угодно. Бегает к ворожеям, бегает в церковь, сплетничает и наушничает, и может влезть в доверие к кому угодно, а потом, когда она получит всё, что хочет, то посмеётся над тобой, выставив перед всеми полной дурой. Сама же, как змея сменив кожу, вывернется из любой ситуации. Вот гадюка! Пока Игорь не собрал свои вещи, Оксанка, дура, так и не поняла чего же Инне надо. Хоть Светка предупреждала. Но, вот феномен из феноменов — верить красивой прожжённой Инке куда легче, чем почти незаметной Светке, похожей на тихих рафаэлевских мадонн. Нет, определённо надо побольше выспросить у Светки об Инне, она, хоть и тихоня, пожалуй, замечает много больше, чем сама Оксана.
Поднявшись со скамейки, девушка медленно побрела по аллее. Давным-давно её мучил один вопрос, — зачем мы? Прошло время, вопрос позабылся, перестал быть острым, как перчик, перестал манить. Но, видимо, всё в этом мире течёт и меняется, и прав был мудрец, заметивший, что проходит всё, пройдёт и это. Вопрос вернулся и вновь заставлял шевелить извилинами, ища ответ. Кто-то умный когда-то сказал, что неблагодарное занятие — искать смысл жизни, что смысла нет, и что с этим надо смириться и просто жить. Но с некоторых пор просто жить не получалось. Однажды, во сне, Нель в ней сказала, что раз есть вопрос, это значит, должен быть и ответ. Вселенная не может поставить вопросов, на которые невозможно ответить. А значит, уходить от ответа — проявлять лень. Ответ может быть сложен и на поиски его может не хватить всей жизни, но это не означает, что ответа нет.
В том сне всё было так просто, и думать о тех вещах, что обычно её шокировали, не составляло труда. Была иллюзия, что у неё, ходящей по земле, вырастали крылья. Мысль была равна полёту. И ощущение, что тебе подвластно всё, делало её совсем иной, незнакомой самой себе. В этих снах её звали Нель.
Но этой ночью Нель умерла. Она отчётливо помнила ощущение воды на своих коротких прядях, усталость и ощущение тщетности усилий. Когда она одна и измучена бессонницей, а вокруг трое дюжих парней, отрезающих путь к отступлению…. Если б оставалось только чуть больше сил, если б её не загоняли как зверя трое суток подряд, она б ушла, как не раз уходила. Но на этот раз они учли если не всё, то немного более чем обычно. И значит уход значительно труднее и мучительней. Чувствуя сталь через тонкую кофточку у груди, она усмехнулась, глядя в холодные, насмешливо прищуренные глаза Афанасия. "Ты уверен, что никому и ничего? — проговорила с вызовом. — Ты уверен? Ну что же, увидим. Мир нас рассудит". Нельзя было сказать, что она не чувствовала страха. Страх был, и не страх, а липкий холодный ужас. Он и усталость сбивали её с ног, гасла воля. Ах, если б усталости было чуть менее. Если б чуть меньше утешительного спокойствия вызванного непонятно чем, если б не мысль, которую Оксана чувствовала как свою. Одну окаянную мысль, заставившую Нель надменно улыбнуться за мгновение до того как прозвучал выстрел.
И больно не было. Была лишь тоска о том, что, может быть, она не права, не имеет прав, и тогда — всё напрасно. Этой ночью Нель умерла. Нель, незнакомка с перрона, остановившая не начатый шаг в никуда. Нель умерла? Или проснулась? Девушка мотнула головой, не желая отвечать себе на эти вопросы. Всё было сложно. Слишком сложно для Оксаны. Слишком просто — для Нель.
Внезапно решившись, девушка повернула в сторону набережной. С этим раздвоением личности пора было заканчивать. "Там, — сказала она себе, — никого и ничего нет. Ты увидишь это, и тогда пройдут все твои нелепые сны. Ты должна это увидеть!" До набережной было недалеко. Они любили там гулять — она, Светка, Инна, ещё пара девчонок — знакомых её знакомых, подруг её подруг. Там, до сегодняшней ночи, никогда не бывала Нель.
Увиденное, заставило её задрожать и сбавить шаг, не доходя до места несколько десятков метров. На асфальте лежало тело, упакованное в чёрный целлофан, рядом стояли две машины с цветомузыкой на крыше, и третья — с крестом. Молоденький лейтенант со странным, мучнисто-белым лицом курил в стороне. Девушка подошла и встала рядом, достала сигареты. Молодой человек молча протянул зажигалку. Закурив, она внимательно посмотрела в его глаза, как когда-то там, на перроне, смотрела Нель. Этого оказалось достаточно. Сомнения исчезли, словно ей открылись его мысли. Она коротко поблагодарила за огонёк и пошла далее, мимо, проявляя минимум любопытства, словно произошедшее её никоим образом не касалось, а сама она была начисто лишена любопытства. Походка оставалась уверенной и твёрдой, но внутри словно лопнула перетянутая струна. Струна лопнула, но оба её конца продолжали дрожать и вибрировать, оттого по телу шла нервная дрожь, более сильная, чем от простого озноба. Унять эту дрожь сигарета не помогла, и оттого она отбросила её, докурив едва до половины. Свернув в подворотню, позволила себе лишь на миг оглянуться, словно прощаясь, бросила неясную улыбку даря её то ли себе, то ли молоденькому усатому лейтенанту, никак не могущему оправиться от шока. "Вот и всё, — кольнула мысль — игла. — Теперь тебе не удастся быстро найти меня, Афанасий. Крошка Нель хорошо спряталась. Она умерла, но она живёт в легкомысленной головке другого человека. И неважно, что что-то утеряно. Ведь главное, что потеряно ещё не всё. Мне нравится Нель". От этих мыслей тело словно прошило ударом тока. Сходишь с ума, — сказали бы люди. Но она не чувствовала себя сумасшедшей. Мир вокруг начинал наливаться красками и смыслом. Тем, чего ей так не хватало в предыдущей серой и скучной жизни.
" Здравствуй, Николь, ты не поверишь, но пишу тебе это я. Нель. Ты не поверишь, но мне в который раз удалось вновь вырваться. На этот раз — с того света, а не с границы между мирами. Знаю, ты не можешь не знать о том, что произошло однажды ночью в чужом городке, который так далеко от тебя. Знаю и то, что Афанасий не мог не сказать тебе. Ну и что с того? Я пишу, потому, что мне больше некому писать. Ты знаешь меня лучше всех, мы были друзьями когда-то. Помнишь светловолосую, наивную девчушку, что, как и ты, тянулась ко всему неведомому и необъяснимому? Ты помнишь как мы, одержимые, собирались у кого-нибудь и вертели блюдце. Нам тогда казались невнятные ответы райской музыкой и гласом истины. Наверное, мы слишком мало знали и были глупы. Мы не могли отличить правду ото лжи? Нет, не ото лжи, но от предрассудка и домысла. У мира, с которым мы выходили на контакт, свои законы и свои правила. Но мы не совсем понимали тогда его законы. Кому-то этого хватило. Кому-то, но не тебе и не мне. Ты нашёл себе учителя, а я…. У меня оказался свой путь, не похожий на твой. Когда я оглядываюсь на прошлое, то понимаю, что было время, в котором мы были слишком наивны. Ты научился многому, но в тебе осталось этой наивности более чем во мне. Почему именно так получилось, я до сих пор так и не поняла, может быть виной тот слепящий шнур молнии, от которого мне дано было уклониться, да лики икон, на которые я с детства смотрела… с неприятием? с укоризной? Не знаю, только и тогда в далёком детстве мне дано было чувствовать, что мы никогда не примем друг друга.