АЛЕКСАНДР АВДЕЕНКО
В ПОГРАНИЧНОМ НЕБЕ
Они надумали бежать туда, на родной им Запад, прямо с пляжа, в каких-нибудь ста метрах от центра большого приморского города... Безнаказанно нарушить границу, по их тщательным расчетам, можно было только здесь. И только в строго определенное время-ни пятью минутами раньше, ни пятью минутами позже. Сразу после захода солнца, когда пляж покидали, повинуясь пограничным правилам, все или почти все любители морских купаний и солнечного загара. Когда уже не властвовал во всю свою силу свет долгого июньского дня, но еще не наступили сумерки. Когда еще не прибыла тяжелая машина пограничников ближайшей заставы со своим передвижным прожектором и прожекторный расчет не успел высветлить побережье и морской простор ослепительным лунным лучом. Когда еше не вышли на охрану государственных рубежей сторожевые ночные корабли. Когда люди и природа были погружены в тишину, в раздумье. Когда в Приморском парке на магнолиях, на пальмах не шевелится ни единый лист. Когда птицы прекращали свои полеты и песни.
Быстро разделись, спрятали одежду в заранее облюбованном месте, под дном пляжной ивовой кабины, и в одних трусах, в резиновых шапочках, оба крепкие, мускулистые, вошли в прозрачную воду. Море было теплым, тихим, как бы дремлющим. На берегу не было видно ни единого человека.
Плыли они, Суканкасы, отец и сын, рядом, плечо к плечу, сильно загребая под себя воду и быстро продвигаясь вперед. Дышали равномерно. Торопились расчетливо, экономя силы для большого плавания. Сумерки надвигались им навстречу, с моря. Еще две-три минуты - и накроют пловцов. И тогда Суканкасы поплывут размашистее, смелее, без оглядки на землю. К тому времени, когда пограничники включат свой пляжный прожектор, беглецы будут уже в пределах недосягаемости для их пронзительного луча. Под покровом темноты, подбадривая друг друга и помогая, если понадобиться, они поплывут строго на юг, туда, где по морю проходит незримый государственный рубеж. Три-четыре часа усиленной, до кровавого пота, работы, мощными саженками, с короткими перерывами для отдыха, - и они выйдут на турецкий берег, где их встретят с распростертыми объятиями как беженцов от-туда, из-за "железного занавеса", как людей, ищущих политического убежища.
Все тонко рассчитали отец и сын Суканкасы, все учли. Кроме одного: выучки, опыта, ума, дальновидности пограничников ,их умения думать за противника.
Вертолет патрульной пограничной службы летел над Черноморским побережьем галсами, округлыми зигзагами: то приближаясь к суше, то уходя на сравнительно недалекое расстояние в море, то опять возвращаясь к зеленому побережью. Туда и сюда, вкривь и вкось разрезал воздушное пространство. С неуклонным продвижением вперед, на юг. Долетев до крайних строений нашей головной, сухопутно-морской, заставы, вертолет круто развернулся и лег на обратный курс, на север.
Воздушным кораблем управлял командир, пилот первого класса Вано Иванович Ермаков. День был на исходе. Летного времени оставалось в обрез: ровно столько, чтобы долететь домой и приземлиться.
Вертолет шел на высоте двухсот метров. Не ахти как далеко от земли. Не вообще от земли, а от той её плоской, засыпанной галькой полоски, которая тянется вдоль моря. Сразу же над ней поднимаются зеленые горы, а дальше - целые хребты, гранитно-голые и заснеженные. Высота их две, три, четыре тысячи метров.
Ермаков любил это особенное время черноморских суток. С его места, пилотского кресла, много и хорошо было видно. День, перед тем как закончить свою жизнь, полыхнул всеми красками радуги. Огромное солнце, багрово-красное, идеально круглое, тяжелое, уже коснулось нижним своим краем горизонта. Вполнеба, полные ветра и огня, стояли паруса вечерней зари - нежно-малиновые, карминные, темно-красные, пурпурные, вишневые, оранжевые, темно-желтые, бледно-лимонные. Хребет Поднебесный, облитый льдом и окаменевшими блистающими снегами, сейчас был розовым. Горные леса стали ночными-глубокими, темными, загадочными, неприступными. Вековые чинары и кавказские сосны, растущие на морских обрывах, не давали тени. Три Брата-три невысокие скалы, сросшиеся в основании, с отдельными острыми вершинами, стоящие в десяти метрах от берега на той, сопредельной, стороне, сверкали оплавленным золотом. Морская гладь от конца до края, насколько хватает глаз, усыпана самосветящимися поплавками - солнечной рябью. Облака, быстро идущие с севера, похожи на белые снежные горы, вдруг обретшие чудесную способность передвигаться. В горных расщелинах клокотали, перекатываясь с увала на увал, с камня на камень, бесшумно неслись, стремясь как можно скорее попасть к морю, речки, речушки, водопады, ручьи, кишащие форелью. В низинах рождался туман, пока еще жиденький, прозрачный. Фелюги иностранных рыбаков, оставляя позади себя грязный след отработанных газов, спешили к берегу, к своим хижинам, с маленькими и высокими оконцами, сложенным насухо из камней.
Во всех направлениях, к нам и от нас, плыли корабли под нашими и чужими флагами. Сухогрузы, нефтеналивные, большие и малые, новенькие, "с иголочки", и доживающие свой век. На севере, на просторной равнине, у самого моря, поднимался рафинадно-белыми башнями высотных домов, трубами нефтеочистительного завода большой приморский город. Прямо над ним, врезанный в лесистую гору, светился гигантский портрет Ильича, уже по-ночному подсвеченный, хорошо видимый даже издали. По извилистым дорогам, проложенным на горных карнизах, все время на виду у моря, сновали маленькие, будто игрушечные, автомобили. На аэродроме, расположенном у самой кромки морского берега, садились и взлетали пассажирские самолеты Аэрофлота. Эвкалиптовая аллея, ведущая к аэродрому из города, четко проглядывалась: пахучие богатырские деревья поднимались даже над пятиэтажными домами.
Любуясь родным краем, самым передним рубежом Родины, выдвинутым далеко на юг, в Чёрное море и горы Закавказья, Ермаков ни на одно мгновение не переставал чувствовать себя пограничником: наблюдал, нет ли в прибрежных водах чего-нибудь подозрительного, не нарушен ли кем-либо пограничный режим. Всё было в порядке на протяжении более чем двадцати километров-от головной заставы до окраин ближайшего города.
И вдруг...
Рация вертолета была постоянно настроена на волну штаба пограничного отряда. Ермаков, не отрывая взгляда от поверхности моря, уверенно ведя корабль, ровным сильным голосом проговорил в шлемофон:
-Я-"Прометей". Я-"Прометей". Докладываю: на траверзе городского пляжа, примерно в полумиле от берега, отчетливо вижу пловцов. Две головы в резиновых шапочках цвета морской волны...Лимит летного времени исчерпан до последней минуты. Иду на посадку. У меня всё.
Молодой пловец, младший Суканкас, хватая посиневшим ртом соленую и горькую воду, прижался плечом к своему пожилому напарнику по побегу.
-Нас засекли, папа! Пропали. Что делать?
-Не паникуй! Действуем по аварийному плану. Разворот на сто восемьдесят градусов. Вот так! Теперь загони страх внутрь себя. Полное спокойствие. Расслабься! Мы с тобой обыкновенные курортники. Обы-кно-венные! Думай только об этом. Чувствуй только это!
-Да, папа. Не уходи далеко. Плыви рядом. Мне страшно одному.
-Я с тобой, сынок!
Берег, когда они убегали от него, был зелёным и светлым, он удалялся от них ужасно медленно. Сейчас же, когда возвращались к нему не по своей воле, он стал черным, блистающим вечерними огнями, и приближался к ним, беглецам-неудачникам, со страшной быстротой.
Как только Суканкасы вступили на землю, на гальку городского пляжа, перед ними появились два рослых пограничника с автоматами в руках. Один из них приложил ладонь к зеленой фуражке и строго, но вежливо сказал:
-Пограничный наряд. Почему нарушаете режим? Кто такие? Документы!
Старший пловец, дрожа от прохлады, улыбаясь, развел руками.
-Какие могут быть документы у голяков? Все наши бумаги там, в одежде.
-Где ваша одежда?
-Спрятали, чтобы любители легкой наживы не присвоили! Разрешите одеться, товарищи пограничники, а потом и пытайте, что да как да почему.
-Одевайтесь!
Отец и сын Суканкасы извлекли из тайника две пары штанов, рубашки, обувь.
-Вот теперь, в приличном виде, другое дело: разговаривать легче. Человеком себя чувствуешь. Чем мы вам не угодили, дорогие товарищи?-спросил Суканкас-старший.
-Почему нарушили режим?
-Какой режим? Первый раз слышим о нем. Мы, дорогой, люди приезжие. Отпускники. Отдыхающие. Отец и сын. Третью неделю живем на турбазе, у вас, можно сказать, под боком. Второй этаж. Комната семнадцать. Можете проверить.
-Незнание законов не освобождает вас от ответственности за их нарушение, - нравоучительно сказал пограничник-сержант. - С наступлением темноты в море прекращается всякое купание, и тем более какие-либо заплывы.
-Так мы же вошли в воду еще в светлое время, товарищ сержант. Примите это во внимание. И вернулись не в темноте, а в сумерки. Поймите нас, товарищ сержант, правильно! Мы-любители дальних заплывов. Чувствуем себя в воде, можно сказать, как дельфины. Поплыли-и увлеклись. Извините. В другой раз будем умнее.
-Какие документы имеются при вас? Предъявите!
Внимательно просмотрел паспорта, записал номера, серии, фамилии. Возвращая, сказал опять строго и вежливо:
-На первый раз ограничимся предупреждением. Если же еще нарушите, будете привлечены к ответственности в соответствии с постановлением местного Совета депутатов трудящихся от двадцать восьмого марта сего года. Понятно?
-Так точно, товарищ сержант. Все понял. Намотал, можно сказать, на ус, которого не имею. Спасибо, товарищ сержант.
-За что благодарите?-удивился пограничник.
-За гуманное отношение к советским гражданам.
-За это не благодарят, гражданин. Наша святая обязанность-быть гуманным по отношению к каждому человеку.
-Даже к нарушителям границы?-улыбнулся старший Суканкас.
-Все, граждане! До свидания. Желаем вам хорошего отдыха и... добросовестного соблюдения пограничного режима.
Все время, пока отец разговаривал с пограничниками, младший Суканкас размахивал крест-накрест руками, согревая себя, и смущенно и приветливо улыбался солдатам. Когда пограничники зашагали своей дорогой, шурша сапогами по пляжной гальке, он бегло, кое-как осенил себя католическим крестом.
-Пронесло!... Слава пресвятой богородице, божьей матери!
-Еще вилами на воде писано, пронесло или не пронесло. Сержант записал наши данные. Зеленоголовые могут одуматься и нагрянуть на турбазу-заковать нас в наручники.
-Теперь ты паникуешь, папа? Мы не вызвали у них никакого подозрения. Всё будет хорошо. Вот увидишь.
-Не увижу. Я стреляный волк. Меченые мы с тобой. На длинном поводке будет нас держать госбезопасность. Не выгорит наше дело. Драпать надо отсюда, пока не загремели.
-А как же побег? Отказываешься?
-Ни в жизнь! Днем и ночью буду думать о нем. Что-нибудь придумаю. Найду подходящую щель. Любой ценой! По трупам, по черепам, по колени в крови, но уйдем! Вот так! Завтра или послезавтра улетим. Вернемся сюда месяца через два или три. Рано или поздно, но вернемся. Непременно! Во всеоружии, можно сказать.
Говорили они приглушенно, сидя на скамейке Приморского парка. Вблизи не было ни единой живой души. Но если бы кто и прислушивался к их разговору, то не понял бы ничего. Говорили они на литовском. Вряд ли в этом аджарском городе могли найтись люди, понимающие этот язык.
Посадив вертолет, Ермаков направился в штаб отряда. Оттуда по прямому проводу соединился с начальником передовой заставы, примыкавшей непосредственно к окраине города. Назвал себя и спросил:
-Что за люди оказались пловцы, которых я перехватил в море, напротив городского пляжа?
-Обыкновенные туристы. Литовские рыбаки. Отец и сын.
-Обыкновенные, говорите?
-Такое заключение сделала городская милиция. За что купил, за то и продаю, товарищ капитан.
-Недорого берешь. И какую награду получили любители дальних заплывов от нашей родной милиции?
-Отделались денежным штрафом за нарушение постановления местного Совета. Вы что, товарищ капитан, недовольны таким решением? У вас есть основания подозревать?
-Никаких оснований не имею, кроме интуиции. Очень мне не понравились шапочки пловцов цвета морской волны.
-Товарищ капитан, интуицию к протоколу не приложишь.
-Ваша правда, лейтенант. Будьте здоровы. Привет!
Ермаков положил трубку и сразу же забыл о литовских туристах-отце и сыне.
Прошел дождливый июль. Миновал жаркий и душный август. Наступил и быстро пролетел легкий и прозрачный сентябрь. В садах поспевали апельсины, мандарина, лимоны. Добрая тысачя всяких кораблей отдавала концы и причаливала у пирсов самого южного нашего черноморского порта. Ермаков за эти три месяца налетал вдоль моря, в пограничной зоне, не одну сотню часов. В первых числах октября он взял отпуск, а через несколько дней, надев свой лучший штатский костюм, налегке, с аэрофлотской синей сумкой в руках, вылетел в Сухуми. Никаких особых и не особых дел у него там не было. Рванулся туда просто так, от нечего делать в Батуми. По какой-то прихоти, совершенно необъяснимой тогда и совершенно ясной после того, что произошло в пограничном небе. Ему в ту пору казалось, что он захотел как следует освоить столицу Абхазии, побродить по ее улицам, паркам, окрестностям, поваляться и позагорать на ее замечательных пляжах.
Ермаков не был женат и не собирался совершать такую глупость, как он, смеясь, говорил друзьям, в ближайшие двадцать пять лет. В девушек он до сих пор не влюблялся, уделял им очень мало внимания, да и то большей частью несерьёзно, и потому среди летчиков считался принципиальным и несчастным холостяком, которому никогда не суждено испытать супружеского счастья и вообще счастья в любви.
Так бы, возможно, оно и было, если бы Ермаков, возвращаясь домой, в Батуми, не встретил Таню.
Таня снимала комнату в частном доме рядом с аэродромом. Самолеты, улетающие в Москву, на Кубань, на Крымское побережье, со страшным гулом проходили над крышей, под которой она нашла себе временное пристанище. Дрожали в окнах стекла, звенела ложечка в стакане.
Всегда было слышно, как бортмеханики зимним рассветом разогревали моторы машин, перед тем как выпустить их на стартовую полосу. А в штормовые ночи сюда, в маленькую комнату Тани, явственно доносились грозные раскаты моря на прибрежной гальке.
Шел пятый день болезни Тани. В одной рубашке, с неубранными волосами, непривычно бледная, с распухшим от сильной простуды носом, натужно кашляя, она полулежала-полусидела в кровати и царапала шариковой ручкой первую страницу толстой общей тетради.
"Дорогая, ненаглядная моя мамочка!
Валяюсь в постели, ничего не могу делать, злюсь на свою беспомощность, ужасно тоскую по тебе, реву, как теленок, и чувствую себя не самостоятельной, собственными руками зарабатывающей свой хлеб, девятнадцатилетней, а маленькой-маленькой, просто крохотулей, всеми брошенной, забытой. Ты неделю назад куда-то убежала и почему-то не показываешься. Мама, мамочка, где ты? Не могу без тебя. Умру, если сейчас же не приедешь. Приезжай! Немедленно".
В восемнадцать-девятнадцать лет люди с поразительной легкостью, бездумно, бесстрашно произносят страшное слово "умру". В эту пору, пору безбрежного оптимизма, веры в прекрасное, в свое бессмертие, они еще не знают, не желают знать, что такое смерть, не в силах себе представить, что жизнь может внезапно оборваться. Оттого так часто и слетает с их языка: "Умру".
Минут пять спустя Тане стало стыдно и своих слез, и того, что написала матери. Она размашисто, энергично написала на полях только что законченного, но еще не запечатанного письма: "Прости, мамочка, за глупые слова. Не я их писала, а поганый грипп. Все уже прошло. Завтра окончательно выздоровею и пойду на работу. Обнимаю. Целую".