Э.Ионеско. Стулья
Апрель — июнь 1951
Перевод М.Кожевниковой
Москва, изд-во "Известия", 1990
OCR & spellcheck: Ольга Амелина, ноябрь 2005
Действующие лица
С т а р и к 95 лет
С т а р у х а 94 года
О р а т о р 45 – 50 лет
И множество других персонажей
ОБСТАНОВКА
Комната полукругом с нишей в глубине. Справа от авансцены три двери, затем окно, перед ним скамейка, затем еще одна
дверь. В нише парадная дверь с двумя створками, от нее симметрично, справа и слева, еще две двери, со стороны зрительного
зала невидимые. Слева от авансцены тоже три двери, затем окно, перед ним скамейка, левое окно симметрично правому, подле
окна черная доска и небольшое возвышение, своего рода эстрада. На авансцене стоят рядышком два стула.
Занавес поднимается. На сцене полумрак. Старик, стоя на скамеечке, перевесился через подоконник.
Старушка зажигает газовую лампу, разливается зеленоватый свет. Старушка подходит и теребит за
рукав старика.
С т а р у ш к а. Закрывай-ка окно, душенька, гнилой водой пахнет и комары летят.
С т а р и к. Отстань!
С т а р у ш к а. Закрывай, закрывай, душенька. Иди посиди лучше. И не перевешивайся так, а то в воду упадешь. Ты же знаешь, что с Франциском Первым случилось. Надо быть осторожнее.
С т а р и к. Вечно эти примеры из истории! Я, крошка, устал от французской истории. Хочу смотреть в окно, лодки на воде, как пятна на солнце.
С т а р у ш к а. Какие там лодки, когда солнца нет, — темно, душенька.
С т а р и к. Зато тени остались. (Еще сильнее перевешивается через подоконник.)
С т а р у ш к а (тянет его обратно изо всех сил). Ох!.. Не пугай меня, детка... сядь посиди, все равно не увидишь, как они приедут. Не стоит и стараться. Темно...
Старик неохотно уступает ей.
С т а р и к. Я посмотреть хотел, мне так нравится смотреть на воду.
С т а р у ш к а. И как ты только можешь на нее смотреть, душенька? У меня сразу голова кружится. Ох! Этот дом, остров, никак не могу привыкнуть. Кругом вода... под окнами вода и до самого горизонта...
Старушка тянет старика к стульям на авансцене; старик, словно это само собой разумеется,
садится на колени к старушке.
С т а р и к. Шесть часов, а уже темно. Вот раньше, помнишь, всегда было светло, в девять — светло, в десять — светло, в полночь тоже светло.
С т а р у ш к а. Память у тебя как стекло. Так ведь оно и было.
С т а р и к. Было, да сплыло.
С т а р у ш к а. А почему, как ты думаешь?
С т а р и к. Откуда мне знать, Семирамидочка... Видно, чем глубже вдаль, тем дальше вглубь... А все земля виновата, крутится, вертится, вертится, крутится...
С т а р у ш к а. Крутится, детка, вертится... (Помолчав.) Ох! Ты — великий ученый. У тебя такие способности, душенька. Ты мог быть и главным президентом, и главным королем, и главным маршалом, и даже главврачом, будь у тебя хоть немного честолюбия...
С т а р и к. А зачем? Прожить жизнь лучше, чем мы с тобой прожили, все равно нельзя. А на общественной лестнице и мы с тобой не на последней ступеньке, как-никак я маршал лестничных маршей — привратник дома.
С т а р у ш к а (гладит старика по голове). Деточка моя, умница моя...
С т а р и к. Тоска.
С т а р у ш к а. А когда на воду смотрел, не тосковал... Знаешь, а давай поиграем, как в прошлый раз, вот и развеселимся.
С т а р и к. Давай, только, чур, теперь твоя очередь играть.
С т а р у ш к а. Нет, твоя.
С т а р и к. Твоя!
С т а р у ш к а. Твоя очередь, говорю.
С т а р и к. Твоя, твоя...
С т а р у ш к а. А я говорю— твоя!..
С т а р и к. Иди и пей свой чай, Семирамида!
Никакого чая, разумеется нет.
С т а р у ш к а. Сыграй февраль месяц.
С т а р и к. Не люблю я этих месяцев.
С т а р у ш к а. А других нет. Уж пожалуйста, доставь мне удовольствие, сделай милость.
С т а р и к. Ну так и быть — февраль месяц.
Чешет голову, как Стэн Лорел. [*знаменитый американский комик]
С т а р у ш к а (смеясь и хлопая в ладоши). Точь-в-точь! Спасибо тебе, моя душечка. (Целует его.) О-о, какой у тебя талант, захоти ты только, быть бы тебе самое меньшее главным маршалом...
С т а р и к. Я маршал лестничных маршей — привратник. (Молчание.)
С т а р у ш к а. А расскажи-ка мне ту историю... знаешь, ту самую историю, мы еще тогда так смеялись...
С т а р и к. Опять?.. Не могу... мало ли что тогда смеялись? И опять, что ли, то же самое?.. Сколько можно?.. «Тогда сме... я...» Какая тоска... Семьдесят пять лет женаты, и из вечера в вечер я должен рассказывать тебе все ту же историю, изображать тех же людей, те же месяцы... давай поговорим о другом...
С т а р у ш к а. А мне, душенька, совсем не скучно. Это же твоя жизнь, для меня в ней все интересно.
С т а р и к. Ты же ее наизусть знаешь.
С т а р у ш к а. А я словно бы забываю все... Каждый вечер слушаю, как в первый раз... Переварю все, приму слабительное, и опять готова слушать. Ну давай начинай, прошу тебя...
С т а р и к. Раз уж просишь.
С т а р у ш к а. Ну давай рассказывай свою историю... ведь это и моя история. Все твое, оно и мое. Значит, сме...
С т а р и к. Значит, лапочка, сме...
С т а р у ш к а. Значит, душенька, сме...
С т а р и к. С месяц шли и пришли к высокой ограде, промокшие, продрогшие, прозябшие насквозь, ведь стыли мы часами, днями, ночами, неделями...
С т а р у ш к а. Месяцами...
С т а р и к. Под дождем... Зубы стучат, животы бурчат, руки-ноги свело, восемьдесят лет с тех пор прошло... Но они нас так и не впустили... а могли бы хоть калиточку в сад приотворить. (Молчание.)
С т а р у ш к а. В саду трава мокрая.
С т а р и к. Вывела нас тропка к деревеньке, на маленькую площадь с церковкой... Где была эта деревня? Не помнишь?
С т а р у ш к а. Нет, душенька, не помню.
С т а р и к. Как мы туда попали? Какой дорогой? Кажется, называлось это место Париж...
С т а р у ш к а. Никакого Парижа никогда не было, детка.
С т а р и к. Был. Теперь нет, а раньше был. Очень светлый был город, но погас, потускнел четыре тысячи лет тому назад, одна песенка от него осталась.
С т а р у ш к а. Настоящая песенка? Ну и ну. А какая?
С т а р и к. Колыбельная, очень простая: «Париж всегда Париж».
С т а р у ш к а. Дорога идет туда садом? А далеко идти надо?
С т а р и к (мечтательно, рассеянно). Песня?.. Дождь?..
С т а р у ш к а. До чего же ты талантливый! Тебе бы еще честолюбие, и был бы ты главным императором, главным редактором, главным доктором, главным маршалом... А так все впустую... Взял и зарыл в землю... Слышишь, в землю зарыл... (Молчание.)
С т а р и к. Значит, с ме...
С т а р у ш к а. Да, да, продолжай... рассказывай...
С т а р и к (в то время как старушка начинает смеяться, сперва потихоньку, потом все громче; старик ей вторит). Значит, сме... с мешком змея-история, а территория... и смея... надрывали животики... змея на дрова... вползла... жив вот... в пол зла... на дрова...
С т а р у ш к а (смеясь). Смея... Надрыва... на дрова...
С т а р и ки (заливаясь, вместе). Сме... я... змея... на дворе дрова... в руке топор... над дровами пар... с топором паришь...
С т а р у ш к а. Вот он твой Париж!
С т а р и к. Ну кто рассказал бы лучше?
С т а р у ш к а. Ты у меня такой... ну такой, знаешь, замечательный, душенька, что мог бы стоять и на высшей ступеньке, а не у самых дверей.
С т а р и к. Будем скромны... Удовольствуемся малым.
С т а р у ш к а. А вдруг ты загубил свое призвание?
С т а р и к (неожиданно плачет). Загубил? Закопал? Мама, мамочка! Где моя мамочка? Сирота (всхлипывает), сирота, сиротка...
С т а р у ш к а. Я с тобой, чего тебе бояться?
С т а р и к. Ты, Семирамидочка, не мамочка... кто защитит сиротку?
С т а р у ш к а. А я, душенька?
С т а р и к. Ты не мамочка!.. А я хочу к мамочке...
С т а р у ш к а (гладит его по голове). У меня сердце разрывается, не плачь, деточка.
С т а р и к. Ы-ы-ы, не трогай меня, -ы-ы-ы, мне больно, у меня перелом призвания.
С т а р у ш к а. Тшшш...
С т а р и к (ревет, широко открыв рот, как младенец). Я сирота... сиротка...
С т а р у ш к а (стараясь успокоить его, баюкает). Сиротка моя, моя душенька, как душа болит за сироточку... (Баюкает старика, вновь усевшегося к ней на колени.)
С т а р и к (рыдая). Ы-ы-ы! Мамочка! Где моя мамочка? Нет у меня мамочки.
С т а р у ш к а. Я тебе и жена, и мамочка.
С т а р и к (немного успокаиваясь). Неправда, я сирота, у-у-у.
С т а р у ш к а (продолжая его баюкать). Сиротка моя, детка маленькая...
С т а р и к (еще капризно, но уже не плача). Нет... не хочу... не хочу-у-у...
С т а р у ш к а (напевает). Сирота-та-та-та, сиротин-тин-тин-тин, сиротун-тун-тун-тун...
С т а р и к. Не-е-ет.
С т а р у ш к а. Тра-ля-ля, ля-ля, тру-лю-лю, лю-лю, тирлим-пам-пам, тирлим-пам-пам.
С т а р и к. Ы-ы-ы. (Шмыгает носом, мало-помалу успокаиваясь). А где моя мама?
С т а р у ш к а. В райском саду... Слушает тебя, смотрит из райских кущ, не плачь, а то и она расплачется!
С т а р и к. Все ты выдумала, не слышит она меня, не видит. Я круглый сирота, ты не моя мама...
С т а р у ш к а (почти успокоившемуся старику). Тшшш, успокойся, не расстраивайся, не убивайся... вспомни, сколько у тебя талантов, вытри слезки, а то скоро придут гости, увидят тебя зареванным... Ничего не загублено, ничего не закопано, ты им все скажешь, все им объяснишь, у тебя же Весть... ты всегда говорил, что передашь ее... борись, живи ради своей Миссии...
С т а р и к. Я вестник, это правда, я борюсь, у меня Миссия, за душой у меня что-то есть, это моя Весть человечеству... человечеству...
С т а р у ш к а. Человечеству, душенька, от тебя весть.
С т а р и к. Это правда, вот это правда.
С т а р у ш к а (вытирает старику нос и слезы). То-то... ты же мужчина, воин, маршал лестничных маршей...
С т а р и к (он уже слез с колен старушки и расхаживает мелкими шажками, он взволнован). Я не такой, как другие, у меня есть идеал. Может, я, как ты говоришь, способный, даже талантливый, но возможностей мне не хватает. Что ж, я достойно выполнял свой долг маршала лестничных маршей, был всегда на высоте, и, быть может, этого довольно...
С т а р у ш к а. Только не тебе, ты не такой, как другие, ты — гений, но хорошо бы и тебе научиться ладить с людьми, а то рассорился со всеми друзьями, директорами, маршалами, с родным братом.
С т а р и к. Не по моей вине, Семирамида, ты прекрасно знаешь, что он мне сказал.
С т а р у ш к а. А что он тебе сказал?
С т а р и к. Он сказал: «Друзья мои, у меня завелась блоха, и к вам я хожу с единственной целью от нее избавиться».
С т а р у ш к а. Ну и сказал, душенька. А ты бы не обратил внимания. А с Карелем из-за чего поссорился? Тоже он виноват?
С т а р и к. Ох, как я сейчас рассержусь, Семирамида, ох, как я сейчас рассержусь! Вот. Конечно, он виноват. Пришел как-то вечером и говорит: «Желаю вам счастья, узнал средство от всякой напасти, вам не дам, воспользуюсь сам». И заржал как жеребенок.
С т а р у ш к а. Не со зла же. В жизни надо проще быть.
С т а р и к. Терпеть не могу таких шуточек.
С т а р у ш к а. А мог бы стать главным матросом, главным столяром, королем вальсов.
Долгая пауза. Старики, выпрямившись, сидят каждый на своем стуле.
С т а р и к (словно во сне). А за садом... там было, лапочка... было... Что там было, ты говоришь?
С т а р у ш к а. Город Париж.
С т а р и к. А дальше... за Парижем что было... было что?
С т а р у ш к а. Что же там было, детка, и кто?
С т а р и к. Чудное место, ходили без манто.
С т а р у ш к а. Такая жарища? Нет, что-то не так!
С т а р и к. Что же еще? В голове кавардак...
С т а р у ш к а. Не напрягайся, детка, а то...
С т а р и к. Все так далеко-далеко... я не могу... Где же было это?
С т а р у ш к а. Что?
С т а р и к. Да то, что... то, что... где же было это и кто?
С т а р у ш к а. Какая разница где, я с тобой всегда и везде.
С т а р и к. Мне так трудно найти слова... Но необходимо, чтобы я все высказал.
С т а р у ш к а. Это твой священный долг. Ты не вправе умолчать о Вести, ты должен сообщить о ней людям, они ждут... тебя ждет Вселенная.
С т а р и к. Я скажу, скажу.
С т а р у ш к а. Ты решился? Это необходимо.
С т а р и к. Чай остыл, Семирамида.
С т а р у ш к а. Ты мог бы стать лучшим оратором, будь у тебя больше настойчивости... я горда, я счастлива, что ты наконец решился заговорить со всеми народами, с Европой, с другими континентами!
С т а р и к. Но у меня нет слов... нет возможности себя выразить...
С т а р у ш к а. Начни, и все окажется возможным, начнешь жить и живешь, начнешь умирать — умрешь... Главное — решиться, и сразу мысль воплотится в слова, заработает голова, появятся устои, оплоты, и вот мы уже не сироты.
С т а р и к. У меня недостаток... нет красноречия... Оратор-профессионал скажет все, что я бы сказал.
С т а р у ш к а. Неужели и впрямь сегодня вечером? А ты всех пригласил? Именитых? Даровитых? Владельцев? Умельцев?
С т а р и к. Всех. Владельцев, умельцев. (Пауза.)
С т а р у ш к а. Охранников? Священников? Химиков? Жестянщиков? Президентов? Музыкантов? Делегатов? Спекулянтов? Хромоножек? Белоручек?
С т а р и к. Обещали быть все — службисты, кубисты, лингвисты, артисты, все, кто чем-то владеет или что-то умеет.
С т а р у ш к а. А капиталисты?
С т а р и к. Даже аквалангисты.
С т а р у ш к а. Пролетариат? Секретариат? Военщина? Деревенщина? Революционеры? Реакционеры? Интеллигенты? Монументы? Психиатры? Их клиенты?
С т а р и к. Все, все до единого, потому что каждый или что-то умеет, или чем-то владеет.
С т а р у ш к а. Ты, душенька, не сердись, я не просто тебе надоедаю, а боюсь, как бы ты не забыл кого, все гении рассеянны. А сегодняшнее собрание очень важное. На нем должны присутствовать все. Они придут? Они тебе обещали?
С т а р и к. Пила бы ты свой чай, Семирамида. (Пауза.)
С т а р у ш к а. А папа римский? А папки? А папиросы?
С т а р и к. Что за вопросы? Позвал всех. (Молчание.) Они узнают Весть. Всю жизнь я чувствовал, что задыхаюсь, наконец-то они узнают благодаря тебе, благодаря оратору — вы одни меня поняли.
С т а р у ш к а. Я так горжусь тобой...
С т а р и к. Скоро начнут собираться гости.
С т а р у ш к а. Неужели? Неужели все сегодня приедут к нам? И ты не будешь больше плакать? Гости станут тебе мамой и папой? (Помолчав.) Сборище может нас утомить, послушай, а нельзя его отменить?
Старик в волнении по-стариковски, а может быть, по-младенчески ковыляет вокруг жены. Он
может сделать один-два шага к одной из дверей, затем вернуться и опять ходить по кругу.
С т а р и к. Как устать? Чем утомить?
С т а р у ш к а. У тебя же насморк.
С т а р и к. А как же быть?
С т а р у ш к а. По телефону всем позвонить. Пригласим всех на другой день.