Владимир Козлов
КГБ-рок
– Что у тебя с фильмом? – спросила Лиза. – Есть новости?
Лиза – с короткой стрижкой, в черном платье с глубоким вырезом – и Стас – темноволосый, слегка курчавый, под тридцать, в коричневом вельветовом пиджаке – сидели за столиком кафе у окна.
Стас наморщил лоб, покрутил головой.
– Послезавтра худсовет на студии, – он вынул из пачки «Явы» сигарету, взял зажигалку, прикурил, затянулся, выпустил дым. – Там все и решится. Или студия будет рекомендовать фильм к запуску – и тогда уже следующая стадия, Госкино. Или…
Лиза посмотрела в окно. В брызгах фонтана играло солнце.
– Мне позвонил какой-то парень, Алексей, – сказала Лиза. – Сказал, что Гоша дал ему мой телефон. Он собирает группу. Предложил мне попробовать у них петь.
– А что за группа? Что они хотят играть?
– Сказал, что панк-рок.
– А ты что сказала?
– Что почему бы и нет. Договорились встретиться завтра вечером и поехать в Дом культуры – они там репетируют. Где-то в Ховрино.
Стас потушил сигарету в пепельнице.
– Я не слишком много слушал панк-рока, но «Секс пистолз» мне понравились. Веселые такие ребята, орут дурными голосами. Ты слышала их?
– Ага.
– Ну что, пойдем?
Лиза кивнула, встала, отодвинула стул, пошла к выходу.
Стас взял со стола сигареты и зажигалку, положил в карман пиджака, пошел за ней.
Лиза и Стас вышли из подземного перехода.
У памятника Пушкину стояли два десятка парней в черных рубашках, с белыми повязками на рукавах. На повязках были от руки нарисованы свастики.
Прохожие оборачивались, останавливались, смотрели на парней. Рыжеволосый мужчина в кожаном пиджаке поверх мятой футболки быстро писал в блокноте, время от времени оглядываясь по сторонам.
Один из парней – высокий, с короткими светлыми волосами – кричал:
– Коммунистическая диктатура уже более шестидесяти лет угнетает Россию! Только национал-социализм способен ее победить!
– Что это такое? – спросила Лиза.
– Понятия не имею, – Стас пожал плечами.
Лиза и Стас остановились.
Парни вскинули руки в нацистском приветствии. К ним подбежал милиционер в плаще, с погонами сержанта, заорал:
– Что за сборище? Почему нарушаем общественный порядок?
Парни захохотали.
Главный снова вскинул руку, остальные повторили за ним, закричали «Зиг хайль!».
Один из парней достал из сумки пачку листовок, швырнул вверх. Пачка разлетелась. Листовки посыпались на тротуар. Некоторые прохожие стали их поднимать.
Мужчина в коричневой куртке схватил одного из парней за плечо.
– Я тебе счас ебало разобью! Фашист тут мне нашелся! У меня отец погиб на войне!
Два других парня оттолкнули мужчину.
Лидер сделал знак – скрестил перед собой руки. Парни стали быстрым шагом расходиться в разные стороны. Сам он прошел метрах в двух от Лизы и Стаса.
Встретился глазами с Лизой, скрылся в толпе.
– Ну и что же это было? – Лиза посмотрела на Стаса.
– Однозначно что-то очень странное, очень редкое и очень запрещенное, – сказал он. – Оказался бы здесь оператор с камерой – это такие были бы кадры…
Лиза подняла с тротуара листовку с отпечатком ботинка. На ней были нарисованы свастика, перечеркнутый серп и молот и надпись: «Да здравствует победа национал-социализма над коммунизмом!».
Сержант снял фуражку, почесал потный лоб. Покачал головой.
К нему подошел рыжеволосый, сказал с сильным акцентом:
– Здравствуйте! Я корреспондент The New York Times. Меня зовут Гленн Старк. Вы можете комментировать, что это происходило?
Сержант надел фуражку, махнул рукой. Корреспондент отошел.
Оля – немного за двадцать, в бежевом плаще, колготках телесного цвета, коричневых туфлях на невысоком каблуке, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост – зашла в гастроном.
В мясном отделе стояла очередь. Люди, крича и отталкивая друг друга, хватали с прилавка «суповые наборы» – завернутые в полиэтилен кости.
Оля прошла в молочный отдел. Посреди прилавка, в луже протекшего молока, лежал красно-синий треугольный пакет.
Оля спросила у продавщицы:
– Молоко еще вынесут?
– Нет, сегодня уже все.
Оля взяла с соседнего прилавка две бутылки кефира с зелеными крышками из фольги.
На улице у магазина курили четверо парней лет семнадцати. Каждый держал в руке по бутылке пива. Парни посмотрели на Олю.
Она, не глядя на них, свернула за угол дома, прошла через двор.
Оля открыла дверь подъезда, поднялась на два пролета. На стене рядом с ободранной дверью квартиры номер 17 было выцарапано:
«Гоша – урод, хуй».
Оля покопалась в сумочке, нашла ключ, отперла дверь, потянула за ручку, вошла в маленькую прихожую, включила свет.
В комнате Анатолий – лет сорока пяти, невысокий, худой, с прилипшей ко лбу прядью редких волос – печатал на машинке. Он обернулся, хмуро кивнул.
Оля зашла на кухню, открыла холодильник, поставила кефир. Вернулась в комнату. Села на бордовый диван. Обивка в нескольких местах была прожжена сигаретами.
Анатолий продолжал печатать на машинке. Кроме письменного стола и дивана, в комнате были только книжные шкафы. Книги в них были навалены как попало, торчали.
Анатолий достал из печатной машинки лист, добавил к стопке других. Взял из пачки «Беломора» сигарету, чиркнул спичкой, прикурил, затянулся.
– По «голосам» передали, что на Пушкинской площади была фашистская демонстрация, – он кивнул на радиоприемник VEF-216 рядом с пишущей машинкой. – Странно. Там обычно собираются диссиденты – в защиту политзаключенных. Каждый год. Раньше пятого декабря, когда это был День конституции, а потом стали десятого – в День прав человека. А тут какие-то фашисты. Странно это.
Анатолий сделал затяжку, затушил сигарету в пепельнице, встал, резко отодвинув стул. Подошел к дивану, сел рядом, сунул руку под юбку Оли, потянул вверх. Его длинный ноготь зацепился за колготки, по ним побежала стрелка.
Оля и Анатолий лежали на диване, укрывшись покрывалом.
На полу валялась в куче их одежда.
У соседей за стеной работал телевизор:
– …в Афганистане будет отмечаться четвертая годовщина антифеодальной национально-демократической революции, открывшей дорогу к социальному прогрессу и национальному обновлению. В строительстве новой жизни революционный Афганистан опирается на всестороннюю поддержку Советского Союза…
– Мы не можем сейчас себе это позволить, – сказал Анатолий. – Моя ситуация крайне неопределенная. Вот если решится вопрос с эмиграций – я имею в виду, если решится положительно, тогда все будет совсем по-другому… Да, кстати, когда ты собираешься поговорить с отцом?
Начальник отдела полковник Злотников – лысый, в темно-сером пиджаке, с бордовым галстуком – сидел за полированным столом с двумя телефонными аппаратами, перекидным календарем, лампой и стаканом с ручками и карандашами.
Позади на полках «стенки» стояли книги – история КПСС, отдельные тома собрания сочинений Ленина, «Битва за Кавказ» – и чахлый цветок в горшке. На стене висел портрет Дзержинского в фуражке.
За вторым столом сидели майор Юрченко – под пятьдесят, худой, в очках, с высокими залысинами, – капитан Кузьмин – круглолицый, коротко стриженный, смуглый, немного за тридцать – и старший лейтенант Осипович – блондин лет двадцати пяти, с выдавленным прыщиком на лбу.
– Значит, что мы имеем? – сказал Злотников. – Вышли двадцать человек на площадь в центре Москвы, прокричали фашистские лозунги, разбросали листовки – и провалились сквозь землю? Так получается? Дело, я вам скажу, серьезнее, чем вы думаете. Федору уже звонили из ЦК. Спрашивают, как это вообще было возможно? Почему никто не знал? Почему не было сигналов? Это ж настоящая идеологическая диверсия! Я скажу больше – покушение на конституционный строй. «Голоса» уже раструбили, что в центре столицы Советского государства группа неонацистов отпраздновала день рождения Адольфа Гитлера…
Злотников наморщил лоб, взял из стакана карандаш, поковырялся тупым концом в ухе.
– Скажу больше, – Злотников встретился взглядом с Юрченко. – Это – не первое подобное выступление. Полгода назад около ста человек промаршировали по центральной улице Нижнего Тагила с криками «Фашизм спасет СССР!». Ясно, что там у органов нет достаточного опыта с подобными проявлениями, поэтому участники не были установлены. Также поступали сигналы о существовании якобы организованных фашистских групп в нескольких других городах – Южно-Уральске, Свердловске, Кургане. Якобы они существуют в рамках спортивных клубов: собираются ребята вечером позаниматься спортом, а на самом деле… В общем, сигналы эти проверяются, но пока ничего конкретного. А то, что мы видели здесь, в Москве, – это уже конкретно. Короче говоря, надо отнестись к делу с максимальной серьезностью. Расспросить всех возможных свидетелей. Подключить милицию – сто восьмое отделение там рядом. Поговорить с агентурой и доверенными лицами. Не может быть, чтобы никто вообще ничего не знал. И еще. Два года назад в Москве была акция – или как ее лучше назвать? Компания десятиклассников пришла к синагоге – все в сапогах и темных рубашках. Стали – и стоят, курят. Участковый задержал главаря – с ним потом четвертый отдел работал. Пацан стал отпираться – мы, мол, ничего не делали, мы хотели только посмотреть на синагогу – а что это вообще такое? В общем, дело заводить не стали, провели разъяснительную работу и отпустили. На всякий пожарный, побеседуйте с ним, возьмите адрес в четвертом. Всё, свободны.
На стене бубнил радиоприемник «Тайга» в черно-белом корпусе:
– КПСС – идейный вождь, коллективный воспитатель и организатор трудящихся. Как партия научного коммунизма она органически сочетает марксистско-ленинскую теорию с революционной практикой рабочего класса и историческим опытом народных масс. Свою деятельность по руководству коммунистическим строительством КПСС строит на основе тесного единства идейно-теоретической, политико-воспитательной и организаторской…
Юрченко, Кузьмин и Осипович сидели каждый за своим столом, курили.
– Как думаете, они могут быть связаны с теми? – спросил Кузьмин. – Ну, которые «Молодежная социалистическая группа»?
– Фашисты и социалисты? – Юрченко посмотрел на Кузьмина, затянулся, выпустил дым. – Я сильно сомневаюсь. Слишком уж разные идеологии.
– Ну, фашисты же тоже «социалисты», только с приставкой «национал», – Осипович хмыкнул.
– Можно, конечно, спросить у тех, кто с ними работает, но я еще раз говорю: сильно сомневаюсь. Так можно всех, кто против советской власти, свалить в одну кучу. И что мы тогда получим? – Юрченко затушил сигарету в стеклянной пепельнице, полной окурков. – Ну что, едем в сто восьмое? Послушаем, что менты скажут?
Осипович и Кузьмин молча кивнули.
Черная «Волга» ехала мимо сквера. Осипович вел машину, Юрченко сидел рядом, Кузьмин – на заднем сиденье.
В сквере у лавочек расположились две компании молодежи. В одной – парни, стриженные налысо, в дерматиновых куртках, с цепочками от унитазов, в другой – примерно поровну парней и девушек, все в плащах или пальто пятидесятых годов и солнцезащитных очках.
– Куда участковый смотрит? – сказал Кузьмин. – В самом центре отбросы общества трутся…
– А что вам не нравится, Игорь Николаевич? – Юрченко глянул в зеркало на Кузьмина. – Молодежь как молодежь. Или вы думаете, что они – тоже фашисты?
– А эти чем лучше? Сегодня он нацепит на себя всякое говно и выйдет на улицу в центре города, а завтра будет орать «Зик хайль!».
Юрченко едва заметно улыбнулся.
– …вижу – сборище какое-то, – сказал сержант-милиционер. – Ну, я подошел к ним.
Он сидел за столом в маленькой комнате с зарешеченным окном. Напротив – Осипович, Юрченко и Кузьмин, все с сигаретами в зубах. Юрченко изредка делал пометки в блокноте.
– Подошел, короче. Смотрю – все в черных рубашках, повязки фашистские. Я спрашиваю: кто вы такие, в чем дело? Они – ноль реакции, продолжают там что-то орать про Гитлера. Ну, вы ж понимаете – что я один сделаю против них?
– Понимаем, – сказал Юрченко. – И что потом?
– Ничего. Разошлись они. А я вернулся в отделение и доложил начальству. Все, я могу идти?
– Нет, не все, – сказал Кузьмин. – Я чё-то ни хера пока не понял. Во время твоего дежурства происходит фашистская манифестация. Ты подходишь, смотришь на них, как целочка после седьмого аборта, а они продолжают свою фашистскую херотень. Потом они также спокойно расходятся, а ты все стоишь, как дебил. Правильно?
– Вот только оскорблять, пожалуйста, не надо, товарищ…
– Капитан, – подсказал Кузьмин.
– Да, не надо оскорблять, товарищ капитан. Антисоветская деятельность – это по вашей части. Мое дело – следить за общественным порядком…
– То есть ты хочешь сказать, что они не нарушали общественный порядок? Орали «Хайль Гитлер» в двух шагах от Кремля и при этом не нарушали общественный порядок? Проснись, сержант, – ты обосрался!
– Почему вы не попытались никого задержать, когда они начали расходиться? – спросил Юрченко. – Хотя бы одного. Это было так сложно?
– Ну, это… Короче, я не сразу сообразил. Я ж говорю: я подошел, они еще немного покричали, бросили листовки – и резко разошлись…
– Все ясно, – Юрченко взял со стола мятую листовку, посмотрел на нее.
Дверь открылась. В комнату вошел начальник отделения – полный, усатый, в кителе с погонами майора.
– Я могу идти? – спросил сержант.
– Да, – ответил Юрченко.
Сержант вышел, закрыл дверь. Майор подошел к окну, оперся на подоконник, посмотрел на окна дома напротив. Отвернулся, снял фуражку, поскреб лысину.
– Зубов у нас человек новый, но он – сотрудник старательный.
– Только почему этот ваш старательный сотрудник не попытался задержать участников фашистской манифестации? – спросил Кузьмин.
– Растерялся человек. Не каждый день ему с такими ситуациями приходится дело иметь.
– Что значит – растерялся? – спросил Кузьмин. – Что вы здесь вообще развели за бардак? Что за молодежь в сквере трется, у памятника? Посмотри, как они выглядят! Если уж они – не антисоветский элемент, то я уже вообще ни в чем ни хера не понимаю.
– Обычные пацаны и девчонки. Они ничего не нарушают, и задерживать их не за что.
– А за внешний вид?
– Если всех таких, как они, задерживать, то у милиции больше времени ни на что не останется. У вас много лишнего времени – вы и задерживайте. Ко мне еще вопросы есть?
Кагэбэшники молчали.
Майор вышел из комнаты.
– Слышал про нас по «голосам»? – спросил Андрей – парень, руководивший акцией у памятника Пушкину. Он и Влад, тоже участник акции, шли по Крымскому мосту.
– Еще бы, – Влад хмыкнул. – Оперативно поработали.
– Хорошая была идея сообщить иностранным корреспондентам. В результате – резонанс. Должна еще выйти заметка в «Нью-Йорк Таймс» – но ее мы увидим не раньше, чем через месяц, когда номер доберется до библиотеки. Если, конечно, доберется.
– По институту уже слухи пошли – все передергивают, естественно, преувеличивают. Сегодня слышал в курилке – типа, сто человек фашистов в полной униформе промаршировали по улице Горького, движение пришлось перекрывать…
– Честно говоря, я думал, нас повяжут, – сказал Влад. – Я правда думал, что нас повяжут.
– Система не была готова. Это раз. Система в принципе заржавела, ей трудно двигаться, шевелиться, реагировать – это два. Думаю, КГБ сейчас теряется в догадках: кто это был? Откуда они взялись? И главное, что они не смогут помешать никаким следующим акциям, потому что не знают, где и когда теперь чего-либо ждать. Они могут решить: окей, раз это фашисты, то теперь через год в день рождения Гитлера надо сделать усиление, а до следующего года еще времени – вагон.
– Да, только мы до следующего дня рождения себя еще проявим, конечно. И не раз.