Алымов, ничего не сказав, отвернулся. Подхорунжий наступил сапогом на заросшее чёрными - с проседью - волосами лицо Верхотурова:
- Сам скажешь или помочь тебе, злыдень?
Но тут вдалеке послышалось конское ржание. А вскоре и пыль по дороге покатилась, и бричка из неё вынырнула с эскортом из нескольких всадников. Казаки вскочили, стали наскоро приводить себя в порядок. Построились, когда начальство подъехало. Верховые спешились, а исправник в полковничьем чине легко соскочил из брички на дорогу:
- Нуте-с, герои, - жестом остановил подхорунжего, подбежавшего с докладом, - Всё знаю. И рапорт в Тобольск о вашем успешном поиске сегодня же отправлю. Эй, Гусынин, - крикнул кому-то, - перечесть всю команду охотников поимённо и список мне представить. Буду просить, братцы, чтоб отметили вас медалями. А как же, такого зверя в силки загнали. Заслужили. Ты же, поручик, - пожал руку Алымову, - пояснения дашь Гусынину, что да как тут произошло. И поезжай с богом.
Вот тогда они и встретились. Гусыниным оказался тощий, высокий человек в партикулярном платье с бледным озабоченным лицом, жёлтыми немигающими глазами, и с какой-то неприлично - по-холуйски - согнутой спиной. Кем он состоял при полковнике? Судя по забитому своему внешнему виду, исполнял обязанности писаря небольшой канцелярии в уездном полицейском участке. Должность эта, как известно, была нервной и плохо оплачиваемой. Человек, её занимавший, запросто мог и зуботычину за нерадение получить, и быть обруганным площадно.
Выслушав приказ исправника, Гусынин вытащил бумаги из походного баульчика, переписал указанных казаков и, несколько помявшись, спросил у "их высокоблагородия", какие будут указания насчёт офицера. Тот нахмурился:
- Ты что, душа казённая, меня повторять заставляешь. Поручик, - подозвал Цезаря, - Изложите крапивнику, и подробно, обстоятельства вашей встречи с преступником, - и пригрозил Гусынину пальцем, - Всё оформить надлежащим образом и подписать.
"И ведь мне пришлось тогда, - сокрушенно думал сейчас Алымов, - Рассказать желтоглазому не только частности нападения на меня, но и куда, и зачем я ехал, как давно знаком со стариком Угрюмовым и его дочерью. А зачем он, подлец, выспрашивал: кто бывает в усадьбе и не замечал ли я там лиц подозрительных? Н-да-с. Если приказчик Босоногова и тот Гусынин - есть одно лицо, значит, записку мою к Ольге он, скорее всего, прочитал. И, стало быть, жандармы тоже. А, впрочем, что в той записке было крамольного? Ну, просил я Олю придержать для меня оружие, оставшееся после внезапной смерти отца, а денежный задаток принять от моего бывшего сослуживца Сергея Никитовича Рябцева, который, будучи проездом в Томск, решил меня повидать в Тобольске. Кстати, а почему Сергей так долго не возвращается? Уж не остался ли на хуторе погостевать на недельку? Или случилось что? Надо завтра же съездить к Угрюмовой, а сегодня Калетина навестить".
Вечером, прибыв к дому "хозяина" Чёрной слободы, Цезарь заметил у ворот несколько выездов, на которых дремали кучера, и с тревогой спросил встретившего его служителя, по поводу чего сегодня такой сбор у Григория Платоновича? Тот только развёл руками и пошёл докладывать. Спустившийся через несколько минут в вестибюль Калетин, хохотнул:
- Да господа гласные городской думы у меня. Прожекты свои по учинению в слободке заведений разных привезли. Думают, дураки, что я денег им дам для обзаведения собственных делишек. Сейчас я их выпровожу, и Людмила нам кофе сварит.
- Ну, так с чем пожаловал, друг сердечный, в столь неурочное время? - спросил, когда они уселись у камина.
Алымов сделал глоток ароматного "Мокко", отставил чашку:
- Поплакаться приехал, Гриша. Надоело всё. Или запутался я. Ком какой-то в душе: цирк перестал удивлять, Ольга замуж вышла, раны болят.
- И ты хочешь, чтоб я тебя утешил? А ведь говорил я тебе, что зря ты тогда братца своего прожигу пожалел и рысаков у него выкупил. Он сейчас, небось, в Москве деньги на баб спускает, а ты тут от забот худеешь, - Калетин недовольно покачал головой, - Запутался он. Ладно, с цирком ещё что-то можно придумать, но вот Ольгу из сердца твоего я вынуть не могу. И ещё скажи мне: а к трещётке Жирмунской ты зачем ходишь?
Алымов от неожиданности вздрогнул:
- Господи, ну это ты откуда знаешь?
- Ах, Цезарик, Цезарик. Я бы ещё понял тебя, свяжись ты с распоследней шлюхой из жёлтого дома мадам Дюшон, но с дамой, которую облизывает жандарм Мазепа, уволь!
Алымов побледнел и попросил Калетина объясниться, иначе... Григорий Платонович не меняя позы и выражения лица, хлёстко осадил друга:
- Горячиться можно, но зачем же кипеть, Цезарь? Ты знаешь, что осведомители у меня есть везде и информация о "весёлой вдове", к сожалению, верная. Уезжай ты отсюда. На курорт, например. Раны подлечишь. А то в столице осядь. Мне там верный человек нужен. И денег я тебе дам.
Цезарь, успокоившись, посмотрел в глаза Калетину:
- Спасибо, Гриша, но куда я от своих коней. На конец апреля назначен показ новой программы. Как я это брошу? - он помолчал немного, - У меня к тебе ещё одна просьба. Друг у меня пропал. Поехал к Угрюмовой с моим поручением и вот уже четвёртый день, как нет его. Пошли своих узнать. Я, сам понимаешь, к встрече с Ольгой не готов.
- Не переживай. Завтра Кукиш узнает, где твой друг.
Через день Григорий Платонович сам приехал в цирк. Без обиняков сразу сказал Алымову, что друг его в усадьбе не появлялся и денег, стало быть, никаких хозяевам не передавал:
- Кукиш своим видом испугал их там до смерти. Пускать вначале не хотели. Но, узнав, что от тебя, сами расспрашивать стали. Ты пока ничего худого не думай. Поищем. Где он, говоришь, останавливался, в "Ямской"?
- В "Ямской", Гриша, в "Ямской", - потерянно протянул Цезарь, - Сорок третий номер. Но ты, знаешь, меня тут другое беспокоит, вернее, другая. Морда одна.
- Не тяни, - приказал Калетин.
- Приказчик купца Босоногова. Я же, Гриша, прости меня, господи, за оплошность мою, из его винной лавки в тот день Сергею записку написал и поручил отнести её в гостиницу мальчишке рассыльному. А тут вспомнил вчера, что приказчик-то босоноговский, Гусынин по фамилии, ещё до войны в полиции служил. И, помнишь, я тебе рассказывал о нападении на меня у Аремзян? - Он тогда пояснения мои записывал. Точно он.
- Правильно мыслишь, штабс-капитан, - одобрительно кивнул Калетин, - Приказчика пригласим рассказать о своём прошлом и настоящем. Но, друг мой, я почему-то думаю, что охранка тут ни при чём. Ну, зачем им далёкий от политики отставной офицер? Чую, деньжата здесь, как опята осенние, какого-то грибничка привлекли. Сумму, кстати, какую повёз твой Сергей? Полторы тысячи? Вот! - Григорий Платонович почесал своё горло, подумал немного и неожиданно спросил, - Слушай, Цезарь, а не мог ли твой гость сам прибрать эти деньги, да и махнуть с ними в свой Омск?
Судя по лицу Алымова, вопрос его оскорбил:
- Ты, Калетин, видимо, забыл, что такое мужская дружба и офицерская честь. Мы с Рябцевым в китайских гаолянах рядом под пулями стояли, и именно он вытащил меня, раненого, когда японцы накрыли нашу батарею.
- Прости, друг, я, действительно, становлюсь циником. Но, линия моих раздумин проста: если твой Рябцев убежал с деньгами, значит, он жив. А ежели нет, то, дай бог, чтобы было не так, как я подозреваю.
Они холодно расстались. И каждый потом поступил по-своему: Алымов заявил в полицию о пропаже товарища, а Калетин запил "горькую". Через пару дней, однако, приведя себя в порядок, зашёл в биллиардную, где коротали время его "соратники". Оглядев расстановку шаров на столе, взял у одного из играющих кий: "Дай-ка, Миша, я "седьмого" в середину заложу и "третьего" за ним следом. А ты, Северьян, пойди, проветрись, я за тебя закончу". Когда Северьян вышел, Калетин поставил кий в пирамиду, вытер намелённую уже руку и повернулся к знакомому нам продавцу лекарств от мужских болезней:
- Михаил, я, конечно, извиняюсь. Но! Мне кажется, помогая лечить чужие геморрои, ты совсем забыл о женщинах. Не рано себя в монахи записал? Смени завтра своё хламьё, - он подёргал на "рыжем" жилетку, - Трость в руку, котелок на голову, и нанеси визит своей Люське Давойтис, прошу прощения - мадам Дюшон в её лупанарий.
Рыжий отшатнулся:
- Это зачем ещё? Не поеду я к энтой стерве, Григорий Платоныч, хоч режьте.
- Поедешь, - твёрдо отрезал Калетин, - Терзать её уже немолодое тело тебе не нужно. Руками поработать требуется: вот тебе пистолетик, пристрой его в её интимных апартаментах, да так, чтоб потом - в нужное время - отыскать его можно было. И сделай всё тихо, без скандалов и мордобоя. Понял?
- А одеваться-то "гусаром" зачем? Я, бывало, без фрака в одних кальсонах к ней заявлялся.
- Миша, - укоризненно посмотрел Калетин, - Если ты притащишься туда в нижнем белье, то швейцар мордой вперёд спустит тебя с лестницы. Времена меняются. Это вчера Люсьен мелким воровством пробивалась и, думаю, даже чулок приличных не имела, а нынче она - дама вся с претензиями. И мужиками бедными стала брезговать. Поговаривают, что сам вице-губернатор тайно посещает её "богадельню". Поэтому, Миша, приличия нужно соблюсти. Да и дело сделать легче будет, если ты явишься к ней не облезлым псом, как раньше, а соколом с золотыми перьями.
* * *
У дома на Купеческой улице, в котором располагался салон приватных встреч Люсьен Дюшон, махали мётлами дворники: "Ты, Василья, почто у ворот эку кучу оставил? - переругивались между собой, - Так нешто то я, Федос? Я ить похмелился уже и могу тебе зубья посчитать", - огрызался Василий. И случилась бы драка, да тут к подъезду вышагнул из темноты человек в дорогом долгополом пальто. Поигрывая тростью, прошёл мимо Федоса, но вдруг остановился, приподнял левую руку и пошевелил затянутыми в перчатку пальцами. Дворникам такие жесты были знакомы, и Федос, сделав несколько шагов в сторону посетителя, снял шапчонку: "Чего изволите, барин?"
- Что-то я раньше тебя здесь не видел, - упёрлись в Федоса глаза из-под котелка, - Давно служишь?
- Почитай с октября и заступил, - надевая шапку, ответил Федос, и на всякий случай добавил, - А до того у господина Седальцева при конюшне состоял.
- А дружок твой, вроде, в участке мне встречался. Нет?
- Так ить, господин хороший, наш брат там нередко бывают. А как же: приказано обо всём, что непотребство для власти обнаруживает, докладать без промедлениев, - испуганно снова снял шапку дворник.
- Ладно, это я так, для порядку. Ты мне, мил-человек, скажи лучше: много ли сегодня публики у мадам Дюшон?
- Потемну человек семь прибыло, а которые так и со вчера не уезжали - офицеры, студенты два, кажется, ещё компания по виду купецкая. Голодранцы ещё хотели пройти, да мы их в мётлы. Сами понимаете, не велено босякам потакать.
- А у дверей кто нынче встречает? Павел Игнатьич?
Федос перекрестился:
- Да ить, рази, вы не знаете, что Павел то Игнатьич в прошлую субботу преставился? А замест его Кольку Хворова отрядили.
- Хм, того, что в "Ямской" коридорным бегал?
- Его, коли знаком.
- Как звать тебя? Федосом? Вижу, Федос, парень ты не скучный и до работы охочий, а погулять с размахом не любишь ли? Ну, недельку на груди у одной горячей бабёнки сытым и пьяным поспать?
- Кто б отказался. Только ить не за просто же такое сулят.
- Верно, но тебе, мил-человек, и делать ничего не надо. Просто поднимись к Кольке и шепни ему, что человек, состоящий при вице-губернаторе, подъехал. Пусть Колька скажет кому надо, чтоб чёрный ход открыли. Сам понимаешь, мне лишние глаза ни к чему.
- Исделаем. Как не понять, всё исполним, - Федос приставил метлу к ограде, отряхнул налипший снег с валенок, взбежал по лестнице и - видно было - переговорил со швейцаром. Но тот, видимо, не поняв дворника, распахнул двери и заученно закричал: "Милости просим, ваше благородие, апартаменты, игральные столы, шампанское - всё к вашим услугам!"
Господин, "состоящий при вице-губернаторе", присел от неожиданности: "Ах ты, скотина!" - застонал и попятился к ограде. Федос кинулся к нему, но тот замахнулся на него тростью и скрылся в темноте.
Калетин, выслушав сбивчивый рассказ "рыжего" о своём конфузе, попенял ему:
- Миша, к какому забору ты приколотил свои мозги? Ну, кто научил тебя так с дворниками работать? Их же выпить сегодня интересует, а ты им - почём рожь на болоте. Я недоволен. Шагай к девочкам снова. Игрушка под Люськиной подушкой не отменяется.
Григорий Платонович походил по комнате и продолжил с сарказмом:
- А вот балаган твой насчёт подручника губернаторского я одобряю. Это ты хорошо придумал. Швейцар, он же полицией не зря к двери приставлен. Господа охранители слабости человеческие всегда коллекционировали. На всякий случай. Вот и мы, придёт пора, вице-губернатора с его потаскухой на крючок подвесим. Люсю, конечно, жалко, но что поделаешь: любить надо себя и только себя. И о будущем своём сегодня заботу проявлять. Иначе, Миша, из ядущих в ядомые превратимся. Ступай.
На следующий день Миша, во избежание ещё одной промашки, прихватил с собой редкого по своим качествам вора Северьяна, прозванного "Боярином" за любовь носить бобровую шапку и отличавшегося если не изысканными, то вполне приличными манерами поведения. В глухой предполуночный час галантно одетые молодцы, не очень таясь, чертыхаясь, перемахнули через ограду борделя и прошли к еле приметной двери чёрного хода. "Рыжий" светил, Северьян орудовал отмычкой. Поднялись на второй этаж, где на лестничной, дивно загаженной площадке, Миша скинул своё дорогое пальто и, опять же бесшумно открыв замок двери, "кавалеры" вошли в плохо освещённый коридор заведения.
Оба не раз бывали здесь, хорошо знали расположение комнат и загодя обговорили план действий. Но планида, что гулящая девка, постоянством, как известно, не отличается и куда понесёт её - не угадаешь. Вот, зачем, например, этот полупьяный, полуголый, обросший жиденьким волосом сморщенный человечек выполз из своего номера именно тогда, когда мимо него на цыпочках крались Миша с "Боярином"?
- Ты хто тут такой? - заступил старичок дорогу Северьяну и стал требовать, чтоб тот принёс ему обещанную при договоре "шампанею":
- Я тебя, грош ломаный, - кричал он и наскакивал на улыбающегося "Боярина", - Наскрозь вижу. Ишь, личность разбойная, скалится он, а бутылку "Клико" изволь мне в нумер сопроводить!
В другом месте и при других обстоятельствах Миша поступил бы проще. И лежать бы сморчку на полу посиневшим до приезда санитаров из покойницкой. "Но сегодня ты меня не разозлишь, - невежливо похлопал он блудника по голому плечу, - Будет тебе шампанское. И для мамзели твоей конфекты тоже будут. Иди к ней, мил-человек, она одна в холодной постеле простудиться может". Старикан уже более осмысленно воззрился на Мишу, понимающе закивал головой и поплёлся к себе. Гости же, не оборачиваясь, быстро пробежали по коридору к номеру, в котором, как заметил Миша ещё на улице, не светились окна. В такой час это означало одно - апартамент пустовал. Тихо открылась и прикрылась дверь. Держал фонарь, на сей раз "Боярин", а "Рыжий" заложил пистолет, обёрнутый промасленным пергаментом, под тяжёлый резной комод, накрытый вязаной скатертью. Северьян не утерпел: выдвинул один из ящиков, захватил рукой какие-то дамские кружевные невесомости, но, рассмотрев, брезгливо бросил обратно.
Однако дело сделано, надо уходить. Миша взялся, было, за массивную дверную ручку да вдруг насторожился и приложил ухо к замочной скважине: ему послышался знакомый голос. Ах, незадача! Кажется, сама мадам Дюшон сопровождала кого-то из клиентов. И жантильное её мурлыканье текло по коридору и приближалось: "Вот здесь, - остановилась она перед дверью номера, в котором затаились взломщики, - Я предлагаю вам провести чудесную ночь, Исай Корнеевич. Принимайте ключик и устраивайтесь. А наша душка Жоржетта, как только наденет костюм Клеопатры, не замедлит оказаться в ваших объятиях".