Я заметил, как узколицый дворянчик насквозь прошил меня своим острым взглядом исподлобья.
– Ну, ладно, Данила, выздоравливай, – сказала добрая женщина. – Больше не попадай в передряги!.. Пошла управляться дальше.
Я еще раз поблагодарил ее, отхлебнул чай из стакана и посмотрел в окно. Высокий розыскник и матрос стояли у поста и беседовали с красноармейцем. И кого хрена я прятался за спины извозчиков? Прямо сейчас встану и подойду к ним! Чего тянуть? Объяснюсь, как могу, и попрошусь на работу в Угро! Скажу, что из другого города, был газетным репортером, но с первых дней революции хотел пойти по розыскной стезе, чтобы ловить бандитов и ворюг… В том времени не срослось послужить в уголовном розыске, авось, выйдет в этом!
Только я отвернулся от окна, чтобы допить чай, как проходивший мимо дворянчик, чуть наклонясь, сунул ствол револьвера мне в ребра и прошипел прямо в ухо:
– Не тычь носа в чужое просо, стервец!
ГЛАВА 2
– Значит, эту чудную одежду нашел в подвале, – говорил Светловский, поглаживая рукой подбородок. – И что, совсем ничего не помнишь?
– Кое-что всплывает в памяти, – сказал я, хмуря брови.
– И что же? – подал голос Рундук, прищурив голубые глаза. На черной ленте бескозырки было крупно выведено: «Верный».
– Прибыл сюда на поезде, а откуда… Город знакомый. Выходит, бывал здесь раньше не раз.
– Мать, отца, родных вспоминаешь? Они из пролетариев, крестьян или, допустим, из бывших?
– Я сирота из разночинцев. Помню, звать меня Данила Нечаев.
– А чем занимался?
– Работал в газете, но где, в каком городе, не могу вспомнить.
Светловский попросил меня показать руки.
– Ухоженные, без мозолей, – хмыкнул он. – Рабочую лямку ты не тянул, факт!
Матрос поджал губы и, кивая головой, посмотрел на своего товарища.
– Знакомо мне это, Светловский. Года три назад на Балтике боцман нашего учебного парусника вот также память потерял. Грохнулся в шторм головой о поручень, а потом о переборку, и ни черта не помнит! Ни отца, ни мать, ни Божью благодать! Лежит на шконке, башку чешет, и хоть бы проблеск! Ну, думаем, кранты! И только потом начал соображать, кто он да откуда…
Рундук продолжал говорить, а мне вспомнилась семья, Cвешников, Ольга. Как воспримут они мое исчезновение? Мать будет долго горевать, это точно. Ольга? Не знаю, слишком малый срок знакомства. А я?.. Вернусь ли назад в будущее? Но если нет, то чем помогу своей стране, обливающейся кровью в Гражданской войне, которую через двадцать с лишним лет будет ждать еще более страшная беда – Великая отечественная война? Ответ вырисовывается такой: если не пером, сотрудничая в газете, то умением вести розыск и бороться с преступностью…
– Так что, такое бывает, – подвел итог матрос. – Парень, видно, говорит правду.
Мы стояли перед мостком через Канаву, у одного из двух чугунных столбов с десяти линейными фонарями. Я повернулся к дороге, чтобы разглядеть проезжающий автомобиль, и зажмурился от короткой боли в правом боку: дал знать о себе недавний тычок револьвером в ребра. Что это было в закусочной? Ничего не значащий кураж или настоящая угроза? Клетчатый пиджак просто ершился перед приятелем, или его тонкие губы озвучили давно вынашиваемую мечту? Нет, по-моему, это не пустые слова. Уж слишком злыми были его серые холодные глаза.
Я не стал тянуть и, все как было, рассказал розыскникам. Светловский с ухмылкой посмотрел на матроса.
– Вешать нас собрались, черти!.. Но кто же это мог быть? Явно, кто-то из буржуев.
– Эти сволочи смелеют на глазах, бушприт им в рыло! – кивнул Рундук. – Знают, что мамантовцы близко. У того, с револьвером, узкое лицо, нос с горбинкой и цепкий взгляд?.. Звать Алексом?.. Александр или Алексей, одно из двух… И какого хрена они зашли в закусочную, где полно извозчиков и рабочих? Обычно эта публика торчит в городской столовой на бывшей Дворянской в доме Туровской.
Светловский громко хмыкнул.
– Шли на встречу, ну, и завернули сюда по пути.
– На какую встречу? С купеческими сынками?.. Бывших торговцев в этом районе, как блох на холке Бобика!
– А не шли ли они, к примеру, к дому Николая Васильича Перелыгина, того самого, кто до апреля прошлого года владел самым роскошным магазином в городе. Вдруг его сынок, деникинский офицер, пробрался под крышу родного дома?.. Хотя, маловероятно.
– Что же стало с магазином? – спросил я.
– Его передали Союзу кооператива трудящихся. На Перелыгина Совдепом был наложен революционный налог в 5 000 рублей, но он его не заплатил. – Светловский посмотрел на меня. – Говоришь, мечтал о работе в Угро?.. Что ж, подумаем над этим. – Он потер подбородок и положил руку на плечо матроса. – Вот что, Cкворцов, тебе я верю, как себе. О сведениях Данилы не должны узнать ни в ЧК, ни в Угро! Чекисты подозревают, что в их ряды затесался перерожденец. Беспокоит меня и утечка сведений из Угро. Вспомни, организовали засаду перед складом с провизией, но налетчики в ту ночь так и не явились. Пошли брать Гвидона, а его и след простыл!.. Ясно? Cами попробуем размотать эту ниточку…
– Караул! – вдруг раздался истошный вопль. Он несся со стороны ближайшего двухэтажного здания, в котором до революции располагался магазин мануфактурных товаров купца Русинова.
– Народный музей грабят! – воскликнул Светловский, сверкнув глазами.
Выхватив оружие, он со всех ног бросился вниз по улице, увлекая за собой матроса и постового красноармейца. Я перешел на другой берег Канавы, оставаясь до определенного момента сторонним наблюдателем. Два грабителя выскочили с сумками из дверей музея и, запрыгнув в пролетку, понеслись в сторону Соборного спуска. Их на извозчике преследовал Рундук, страшно матерясь и стреляя в воздух. Светловский же с постовым, задав на ходу вопросы струхнувшей работнице музея, ворвались внутрь здания. Я продолжал стоять на месте до тех пор, пока не увидел третьего грабителя, показавшегося с сумкой в руке позади музея. Он явно хотел добраться до Первомайской (в это время улица называлась Базарной) и скрыться в ближайших дворах. Бегал я неплохо, поэтому стал дышать ему в спину буквально через несколько секунд, забыв и про рассеченную голову, и про ушибленное плечо, и про ноющие ребра.
– Охолонь, приятель! – крикнул я негромко. – Далеко тебе так и так не уйти!
Мужик, одетый в темный пиджак и полосатые брюки, обернулся, бросил сумку на землю и быстрым движением вытащил из-за голенища сапога финку. Отполированное лезвие грозно блеснуло в лучах полуденного солнца.
Мой оппонент был среднего роста, черноволосый, заросший щетиной. Через всю его правую щеку тянулся кривой шрам. Темные глаза без страха буравили мои.
– Топай ко мне, щенок, – бросил он со скрипучим смешком. – Некогда мне с тобой валандаться!
Навыки самбо не раз помогали мне в жизни. Грех было не воспользоваться ими и в этой схватке. Я сделал пару обманных движений корпусом, заставив Меченого произвести пустой выпад. Когда он собирался отпрянуть, носок моей левой ноги достал его правый кулак, и финка, описав высокую дугу, приземлилась в пяти метрах от нас. Он бросился на меня в попытке сбить на землю. Мне удалось схватить его за косоворотку и мгновенно сделать заднюю подножку. Не успел он улечься, как я завернул его правую руку за спину. К этому времени и Светловский подоспел.
– Мы с постовым в музей, на второй этаж, а этот бандюга из-под лестницы шасть к запасному выходу! – выдохнул он, вытирая пот со лба. – Молодец, Данила!.. И где же ты научился этим приемам?
– Не помню, – пожал я плечами.
– Не помнит он, – ухмыльнулся Светловский. – Здорово, черт возьми! Ты бы показал эти приемчики всем нам в Угро. Большую бы пользу принес, факт! Ну, что, Меченый, продолжаешь озоровать?.. Совсем совесть потерял, народный музей среди дня грабить! И как грабить? Прямо под носом у сотрудников Угро!
– Показали вам, тварям поганым, что вы для нас грязь под ногами! – лежа мордой вниз, прохрипел бандит. – Ничуть вас не боимся! На днях всем вам придет конец!
– Поговори мне!.. Что за дружки были с тобой, хват заблудший? Наверняка, братишку младшего, Плешивого, привлек к делу!
– Слова не скажу!
– Ничего, посидишь за решеткой в Угро, заговоришь.
Я ослабил хватку буквально на секунду. Этого оказалось достаточным, чтобы бандит вывернулся и вскочил на ноги. Он резко встряхнул правой рукой, и в ней словно по волшебству появился небольшой пистолет. Он был нацелен на Светловского, и если бы я в каком-то невероятно стремительном рывке не отбил ногой руку Меченого, то все кончилось весьма плачевно. Пуля только чиркнула по шее розыскника. Бандит попытался снова проделать тот же трюк с оружием, но не успел. Светловский навалился на него и сшиб на землю. Достав из кармана кожанки наручники, он быстро защелкнул их на запястьях Меченого и рывком поставил его на ноги.
– Твари позорные! – орал бандит. – Мусора!
Светловский с ухмылкой задрал у него рукав.
– Вишь, петля охватывает руку у локтя, а конец резинки крепится на рукояти пистолета… Не стал из него шмалять по тебе, Данила, на финку да на силушку свою положился. Не тут-то было, не на того напал!
Приложив носовой платочек к ране на шее, он сунул браунинг в карман и взглянул на меня с признательностью.
– Ты спас меня от верной смерти, Данила. Я этого не забуду.
Не зная, что сказать в ответ, я лишь пожал плечами.
Светловский присел на корточки перед сумкой, с которой бандит выскочил из музея.
– Ты смотри, статуэтки, подсвечники, бронзовые каминные часы, старинные монеты, – говорил он, разглядывая украденные предметы. – Все из отдела помещичьего быта. Неплохие деньжонки можно выручить за такое богатство на черном рынке. А, Меченый, или как там тебя, Cтепка Гаврилов?
Бандит молча смотрел в другую сторону.
– Данила, подними финку и побудь возле этого бродяги, а я верну похищенные вещи на место, – сказал мне Светловский и, взяв сумку, отправился к музею.
Едва он ушел, как бандит начал канючить:
– Отпусти, Данила! Ты, кажись, не из этих, не из легавых, чего тебе стоит!.. Их не жалко, гадов, а в тебя бы я не стал палить из пистолета.
– Ага, не стал бы… Помалкивай! Попался, ответишь по закону.
– Черт попутал, бывает!
– Да ну?
– Зуб даю!
– А что Светловскому пел?
– Дык, мусоров попугать – милое дело! Да ты пойми, Совдепии и так крышка. Ходят слухи, что казаки генерала Мамантова из захваченной Лебедяни пойдут прямо на Петродар!
Знаменитый рейд Мамантова по тылам Южного фронта навел шороху в округе. Я знал, что губернский Тамбов казачий корпус взял почти без боя, как, впрочем, Козлов, Раненбург, Лебедянь и Елец. А как же обстояло дело с Петродаром? Были ли здесь мамантовцы?.. Были, кажется, хотя… Нет, точно не помню. Тему эту в своих краеведческих изысканиях я не затрагивал. А вот текст телеграммы Троцкого, едва успевшего унести ноги из Козлова, в Совнарком Ленину, почему-то в памяти отложился: «Белая конница прорвалась в тыл Красной армии, неся с собой расстройство, панику и опустошение».
– И все же, Меченый, тебе придется ответить за налет. А, может, и не только за это. Поди, немало покуролесил?
Лицо бандита перекосила ярость. Кривой шрам на щеке стал багровым.
– Ах ты, сволочь! Тебя я первого порежу на куски и скормлю собакам!.. Попомни мои слова, сука!..
Его угрозы иссякли с подходом Светловского и Рундука.
– Ушли, бушприт им в рыло! – с сожалением произнес матрос. – Увидев, что мы их нагоняем, те двое спрыгнули с пролетки и дернули налегке через заборы. Стрелял по ним на поражение и промазал, едрена каракатица!.. Ну, ты, Данила, даешь! В одиночку справился с Меченым!
– Было дело… Бандиты, получается, оставили сумки в пролетке?
– Ценности уже в музее.
Светловский закурил папиросу, подымил немного и взглянул на меня.
– Ну, что, парень, прошвырнемся до Угро? Засадим этого черта со шрамом в камеру и поговорим по душам.
***
К зданию, где обреталось Угро, мы прошли Базарной улицей. По дороге я не переставал удивляться тому, насколько Петродар в прежние времена был зеленым городом – буквально каждое дворовое место утопало в садах и палисадниках. Дома в окрестных кварталах были, в основном, двухэтажными. С фигурными наличниками на окнах, аккуратными балкончиками и железными кровлями они выглядели вполне симпатичными и опрятными.
На подходе к углу Базарной и Усманской всем моим вниманием завладела Троицкая церковь. Недаром она считалась одной из красивейших во всей губернии. Возвышаясь на полугоре, гордо устремив в небо пять своих голубых куполов, усыпанных почти пятью сотнями звезд, это творение рук человеческих словно парило над городом. И эту красоту в 1930-х годах снесли! Камня на камне не оставили! Ну, не варварство?
Не дойдя до дома купчихи Сидоровой, в котором сто лет тому вперед мы с Олегом сняли офис, около ста метров, мы свернули налево. Уголовный розыск, как и весь подотдел милиции при отделе управления Петродарского уездного исполкома Совдепа, располагался в двухэтажном доме купчихи Овчинниковой. У входа в основательное кирпичное здание стоял красноармеец, придерживая рукой винтовку с примкнутым штыком. Перед самим зданием обретались две легкие пролетки, которые Светловский назвал «оперативными».
Кивнув часовому, мы вошли внутрь. Светловский, толкая бандита в спину, направился по длинному коридору к дежурному, чтобы оформить задержание и поместить его в камеру в цокольном этаже, а мы с Рундуком поднялись по лестнице с истертым ковром на второй этаж. Здесь также был коридор с многочисленными дверями, по которому торопливо сновали сотрудники милиции. Матрос толкнул ногой третью от лестницы дверь по левой стороне с табличкой «Уголовный розыск».
В кабинете стояли три стола с шестью стульями, табурет, железный несгораемый шкаф, шифоньер и высокий шкаф с картотекой. С потолка свисал светло-голубой плафон с большой лампочкой, одну из стен, оклеенных простенькими обоями, украшал подробный цветной план города и карта уезда.
Открыв настежь окно, Рундук уселся за второй стол, мне указал на стул рядом с дверью. Прежде чем сесть, я подошел к окну и окинул взглядом Троицкую площадь, на которой шумел торг.
– Какой сегодня день, месяц, товарищ Скворцов? – cпросил я у матроса.
– Пятница, 29 августа 1919 года. Ты и этого не помнишь?.. Беда с тобой, Данила!
– Базары вроде бы запрещены советской властью, – вспомнил я из прочитанного про этот период петродарской истории. – А тут вся площадь запружена.
– В городе тяжелая ситуация. Из-за опасности налета белоказаков уисполком ввел военное положение. Деревенским жителям позволено везти на базар излишки хлеба, а мешочникам – соль, сахар, чай и прочее. Деваться некуда! Но спекулянты так иногда достают, что с помощью красноармейцев проводим рейды по базару. Город на осадном положении, а они, понимаешь, жируют! Поневоле схватишься за наган!
Не успел матрос свернуть самокрутку, а я оглядеться, как в кабинет вошел Светловский и сел за стол, на котором стояла табличка «Помощник начальника по отделению уголовного розыска».
– Так, – проговорил он, достав из кармана серебряный портсигар с изображением двух охотящихся легавых на крышке. – Без пяти три. – Он закурил папиросу и посмотрев на настенные часы с кукушкой. – Через пять минут здесь для обсуждения текущих дел соберется все наше небольшое отделение. Подождем.
– Кстати, байка про «подождем»! – сказал Рундук, подняв указательный палец. – Ночь. В ресторации все закрыто. Из норки высовывается немецкая мышь, озирается – кота нет, несется к стойке, наливает себе пива, выпивает и мчится назад. Через минуту из той же норки показывается французская мышь, оглядывается – нет кота, наливает себе вина, выпивает и быстро убегает в норку. Выглядывает русская мышь, кота нет, трусит к стойке, наливает себе 100 грамм водки, выпивает, следом пропускает еще 100. Кота все нет, наливает третью стопку, четвертую, пятую. Оглядывается – ну, нет кота! Садится на пол, складывает лапы на груди и, икая, бормочет: «Ничего, мать твою, мы подождем!»