– Это сказка!.. – выдохнул он.
– Это правда, – сказал я.
– Ты не понял. Это сказка!
– Да. Сказка, – согласился я.
I
Звонок раздался в середине февральского дня, когда я шагал по Лиговскому, преодолевая порывы колючего ветра. Звонила Тамара, жена моего самого близкого друга Сани. Из трубки раздался еле слышный голос Томы:
– Саня погиб. Прилетай.
Вечером того же дня я был на родном мне Урале. Сразу из аэропорта я поехал в онкодиспансер, где уже второй месяц лежала Тамара. В последнее время с Саней и Тамарой я еженедельно связывался по ватсапу. Мы разговаривали подолгу, часа по два-три. Они оба старались держаться бодро, как будто и не было надвигающейся беды, но мы все понимали, что Томе недолго оставалось жить. У нее была четвертая стадия…
Тамара лежала в отдельной палате. В изголовье ее кровати на стене висела икона Почаевской Божьей Матери. Тома выглядела совсем плохо, с трудом и с большими паузами произносила слова. Рядом с больничной койкой сидел с растерянным видом их сын – Юрка.
Саня умер мгновенно. Можно сказать, налету, по-другому, наверное, он и не мог умереть. Они с водителем возвращались из командировки на служебной машине. Навстречу им вылетел прицеп большегруза, который по неизвестной причине самопроизвольно отцепился от автомобиля. Все произошло в доли секунды…
С Саней мы познакомились в армии, в учебке – ШМАСе – школе младших авиаспециалистов. Я прибыл в учебку в самой последней партии новобранцев, Саня уже служил там почти две недели. В первую же ночь моего пребывания в армии, нас в казарме подняли по тревоге сержанты. Офицеров не было. Рота состояла из семи взводов, по тридцать бойцов в каждом взводе, сержантов было 12 человек. Тревога была неуставной. В казарме был полумрак, вдали в конце коридора у дневального тускло горел дежурный свет.
Двести десять человек, поспешно надев на себя свое обмундирование, вылетели из своих кубриков и выстроились в две шеренги лицом друг против друга, вытянувшись вдоль длинного коридора казармы. Затем последовала команда:
– Снять левый сапог и положить сверху на сапог портянки.
Вдоль между шеренгами развязно шли подвыпившие сержанты. Они проверяли насколько у «духов» затянуты ремни, все ли застегнуты пуговицы на гимнастерках. Если хотя бы одна пуговица была не застегнута или ремень, по их мнению, был недостаточно затянут, они били молодого с размаху в живот или в грудь. В лицо не били, боялись, что могут остаться синяки. Особенно доставалось тем, у кого не было портянки на сапоге.
Мой сапог зиял черным отверстием. Я выскочил из кубрика по тревоге без портянок, чтобы уложиться во время. Сержанты, не спеша, изощряясь перед собой и «духами» в матерных выражениях, и раздавая люлей новобранцам, приближались к нашему седьмому взводу.
Вдруг чья-то рука набросила на мой сапог портянку. Это был Саня. Он бросил не портянку, а вафельное полотенце, которое висело на койке за его спиной. В темноте было невозможно было разглядеть – что это за белое пятно – портянка или полотенце. Вообщем, пронесло, но было противно от такой «тревоги».
Саня был невысокого роста, наверное, около 165 сантиметров. Лицо скуластое, глаза – веселые, быстрые, внимательные, походка – спортивная, пружинистая. Для таких людей существует одна только форма жизни – горение.
В столовой меня, новичка, посадили за стол, за которым сидел и Саня.
– Что, это было? – спросил я Саню.
Он рассказал, что он уже здесь две недели и что такие ночные «тревоги» происходят один раз в два-три дня. Потом вдруг, словно невзначай, добавил, что в нашем седьмом взводе более половины его земляков – мурманчан.
– Нас двести десять человек, их – двенадцать. На их стороне нет закона. Даже если мы навалимся одним взводом, а это тридцать человек – расклад не в их пользу, – все это я выпалил одним залпом.
– Я давно ждал такого «математика», – с улыбкой сказал мой новый друг.
Все новобранцы пока проходили курс молодого бойца, присяга должна была состояться через неделю. После обеда роту отдельно по взводам разводили по учебным кабинетам для изучения устава караульной службы. Как только сержант вышел из класса покурить, к доске стремительно вылетел Саня. Он все изложил четко, быстро, решительно. После его речи в классе повисла, как пишут начинающие писатели, гробовая тишина. И тут до меня дошло, почему Саня ждал «математика». Я вышел, встал рядом с Саней и стал приводить свои математические доводы, а для пущей убедительности воспроизвел по памяти бессмертные слова Тараса Бульбы об узах товарищества и о мышиной натуре.
И класс сразу весь загудел. Отовсюду неслось:
– Давно пора!
– Только не «бобать»!
– Надо вломить этим козлам!
Договорись о том, что при следующей «тревоге» наш взвод остается лежать в кроватях. Если кого-нибудь одного тронут, то все как один вскакиваем, хватаем ремни и будь что будет. Решили еще переговорить с соседним шестым взводом, чтоб они нас поддержали. Послали «парламентариев» в соседний класс – Саню и меня. Соседи заверили, что поддержат нас.
Нас подняли спустя четыре дня.
– Рота подъем! – заорал дневальный.
В коридор из кубриков вылетели все, кроме нашего седьмого взвода. Шестой тоже вылетел…
Сержанты не сразу заметили наш «тактический ход». Они шли также развязно вдоль привычно выстроившихся шеренг, избивая провинившихся. Раздавался мат, пьяный хохот и были слышны глухие удары.
И вдруг… Тишина… И понеслось:
– Это что за х…я?!
– Оборзели, духи?!
И якобы уставная команда:
– Взвод подъем!
Мы продолжали лежать. «Так, наверное, лежали наши деды перед атакой», – усмехнувшись про себя, подумал я. Позднее Саня сказал, что ему в тот момент пришла та же мысль. В наш кубрик ворвался наш взводный сержант и стал с койки за ногу стаскивать самого крайнего – Андрюху Караваева.
«Не продумал все до конца, сердешный. Это все от пьянства. Не буду в своей жизни так напиваться», – мелькнула мысль. Андрюха был рослым здоровяком, косая сажень в плечах, выше метра восьмидесяти. Он изо всей силы засветил пяткой сержанту в глаз, сержант охнул и отлетел с грохотом в дальний конец кубрика. На Андрюху навалилось штук пять пьяных сержантов. Они вытащили Андрюху из кровати и потащили его по коридору на расправу в сортир. Прошло, наверное, секунд тридцать и раздался, прямо таки, истошный крик Сани:
– Взвод!!! Подъем!!!
Мы, как один слаженный механизм, вылетели из своих коек, схватили ремни и понеслись, размахивая ими.
Это была картина маслом! Представьте, мы все в исподнем, в белых кальсонах и нательных нижних рубахах, неслись в сортир с гиканьем по темному длинному коридору вдоль этих молчащих шеренг. Наверное, мы были похожи на привидений, а может быть и на отряд ангелов.
Двери с грохотом упали на пол сортира. Андрюха, в исподнем, как и все мы, стоял по центру в позе боксера, вокруг его кружили наши «доблестные» командиры. Увидев нашу решимость и злость, они тут же все «размазались» по стенам. На следующий день в курилке, когда мы обсуждали это, Генка Бояринов, родом из Питера, давясь от смеха, сказал:
– Ну, и обоссались же наши отцы-командиры!
– Геннадий, Вы шо?! Разве можно так выражаться? Фи! Питерский интеллигент никогда не скажет – обоссались. Он скажет – пустили теплого по ноге, – поправил его Саня. – Держи статус. Не забывай, мы на тебя равняемся по культуре.
– И запомните, Гена, они не виноваты, во всем виноваты гены. И отсутствие дежурного офицера в казарме, – добавил Сашка.
Обнявшись, мы возвращались из сортира в свой кубрик вдоль тех же онемевших и ошарашенных шеренг, но уже при ярком, слепившим глаза, электрическом свете. Саня успел скомандовать дневальному (и когда он все успевал), чтобы тот включил весь верхний свет в казарме.
Проходя мимо шестого взвода, Саня громко сказал, обращаясь к нам, но так чтобы слышали все:
– Павлины, говорите!
В ответ раздался наш оглушительный хохот.
Но, Саня не унимался:
– Первая у нас молодцы. Вот если надо «Фокера» и «Мессера» завалить – то это вторая эскадрилья, а если что достать – то это первая.
Дойдя до своего кубрика, мы во все горло грянули:
– Рота отбой!!!
На следующий день сержант гонял наш взвод целых два часа в противогазах. Под глазом у него сиял внушительный фингал – тяжела видать была Андрюхина нога. Это была последняя месть сержанта, но по уставу. У нас продолжался курс молодого бойца. Тогда мы в сортире предупредили всех перепуганных до смерти сержантов, что если они попытаются, что-нибудь сделать не по уставу, то мы их «нахлобучим» тоже не по уставу и не одна мамаша по ним прольет слезы. И нам, по большому счету, без разницы от радости или от горя будут эти слезы.
После окончания срочной службы я решил поехать на Урал поступать в юридический институт. Сам я с Архангельской области родом, а в Свердловске жил мой дядька, и там же учился в юридическом мой школьный закадычный друг Серега, который меня и зазывал туда в своих письмах. Я предложил Сане поехать со мной. В Свердловске был горный институт. Я, конечно, знал, что мой друг мечтал быть геологом. У Сани была деятельная натура, которой хотелось все увидеть, испробовать, узнать. Его не пришлось долго уговаривать, хотя все-таки я должен был произнести довольно цветистый монолог о романтике Седого Урала и сказах Бажова. Я заметил, что Сане очень нравилось, когда идеи, мечты облекают в красивые образы. Выпив по случаю дембеля очередную стопку водки, он произнес нараспев слегка измененную цитату из песни Высоцкого:
– Видя Мишкину тоску, а он в тоске – опасный, я хлебнул еще одну и сказал согласный.
Так мы оказались в Азии, в горах Седого Урала.
Студенческие годы пронеслись быстро и весело. Во время студенчества мы оба женились, он – на своей одногруппнице Томке, я встретил свою Аннушку в ресторане «Космос», где она справляла свой день рождения. После окончания институтов мы все остались в Свердловске. Санька пропадал в изыскательских экспедициях, я работал следователем в прокуратуре. Правильнее сказать, это была не работа, а служба.
Прошло года три и перестройка дошла до своего апогея, вернее, до своей точки бифуркации. Мы с Саней как и многие наивные граждане радовались переменам, смотрели трансляции Верховного Съезда народных депутатов, ходили даже на митинги. Затем случилось Беловежское соглашение и произошел развал нашей страны – Советского Союза. Мы с другом очнулись, как будто протрезвели после продолжительного запоя. Нас всех развели, всю страну в который раз обвели вокруг пальца. Все было выставлено на продажу, предприятия отдавались за бесценок в руки непонятных и темных субъектов. В городе началась настоящая война, одни жулики крошили других среди белого дня – и в центре города и на окраинах, причем «поливали» из автоматов и даже из гранатометов. На самом верху происходило то же самое, но в других масштабах: раздавались бесплатно или продавались за бесценок несметные богатства и тоже темным, мутным и неизвестным доселе личностям. Это потом они стали известными и узнаваемыми, благодаря нашим «независимым» СМИ.
Я по-прежнему продолжать служить в прокуратуре. Начальствовал надо мной прокурор Василий Иванович Зайцев. Мне казалось, что при своих таких героических имени и отчестве он стеснялся своей фамилии. И вот, наступил один из переломных дней в моей жизни. Такие дни есть в жизни у каждого, когда нарушается привычный размеренный уклад жизни и ты, либо начинаешь рыть тоннель в другом направлении, либо начинаешь плыть по другому руслу реки жизни.
Меня вызвал к себе прокурор и стал в очередной раз просить закрыть дело в отношении директора молокозавода Вениамина Марковича Левина. Это был уже не первый случай вмешательства в мои следственные дела. Год назад, после неоднократных попыток убедить меня прекратить дело в отношении заместителя управляющего строительным трестом Чубисова, прокурор распорядился передать дело более «опытному» следователю Спирину.
– Михаил, ты пойми, на меня давят с самых высоких верхов. Этот Левин подключил всех своих … Все равно будет по-ихнему, – заискивающе начал разговор прокурор. «Ишь как волнуется», – подумал я. – Вместо «их», бубнит «ихнему».
– А, что наверху наших совсем нет? – наивным голосом поинтересовался я. – Только «ихние»?
– Ну, дай, ты мне спокойно доработать до пенсии. У меня сын – в институте, дочка – в последнем классе в гимназии, – продолжал «жалобить» меня прокурор.
«Враги человеку – домашние его», – с усмешкой про себя подумал я. Прокурор был тертым калачем и похоже уловил мои мысли.
– Что ты возомнил о себе?! Посмотри, что творится за окном! – для наглядности он даже подскочил к окну и продолжил. – Кому все это надо?! Все уже украдено до нас! (о! пошла классика) Строит тут, понимаешь, из себя целку!
И тут на меня накатило. С детства не люблю хамства. Нет, вернее, люблю. А еще вернее, люблю такие ситуации. Как Саня говорил о таких случаях: «Ну, все, Мишаня отвязался!» (так иногда ласково называл меня Саня) Я встал, подошел вплотную к прокурору и произнес, чеканя каждое слово:
– А, ты знаешь, Иваныч, что значит слово «целка»?! Оно присходит от слова «цельный». А, я смотрю, в тебе есть пробоина и даже догадываюсь в каком месте, поэтому ты и воспроизводишь слово «целка» в качестве ругательного.
Прокурор смотрел на меня такими выпученными глазами, что я стал подумывать о вызове врача. «Не привык еще, когда к нему обращаются на «ты», – мысленно предположил я.
– Ты уволен! – вдруг истерично завопил прокурор и быстро прыгнул в свое большое кожаное кресло, наверное, он там ощущал себя более влиятельным (солидности, что ли добирал) или более защищенным – как танкист в танке.
– Нет!! Я сам увольняюсь, мой бывший сослуживец, гражданин Зайцев, – сказал я, как можно, пафоснее.
– Что ты тут цирк устраиваешь?! Убирайся! – смело он кричал из своего «кожаного танка».
– Цирк устроили те, которые наверху, а ты стал в этом цирке дрессированным кроликом, «героический» наш, вернее, «ихний», Василий Иванович.
Тщательно выговаривая его имя и отчество, я красиво вышел и хлопнул дверью. Во всяком случае, мне так показалось. Конечно, я поступил не по Катехезису еврея в СССР от 1958 года, по которому мой поступок глуп и груб. «Всякое унижение – благо, если оно дает выгоду» – не мой принцип. Как-то это все скучно, плоско и примитивно. Не по-русски что ли.
Через месяц я уже организовал свою собственную юридическую фирму и мои финансовые дела шли стремительно в гору. Не все предприниматели были под «крышей» у жуликов, многие решали споры в арбитражных судах, а не на разборках, сходняках и стрелках. Санька тоже не бедствовал, с бывшими одногруппниками создал инженерно-изыскательскую контору.
У нас рождались одним за другим дети, у меня дочка и два сына, у Сани – три девочки. Когда-то в армии мы мечтали, что у нас обязательно будут сыновья. Я говорил, что назову сына в честь Высоцкого Володькой, а Саня хотел в честь Гагарина – Юркой.
По выходным дням, когда я выходил на дворовый каток поиграть со своими мальчишками в хоккей, обязательно появлялся Санька с клюшкой и коньками. Мы делились на команды и сражались до полного самозабвения. Санька очень хотел сына и частенько упрямо твердил:
– У меня будет Юрка!
По совету моей Нюры – они с Тамарой съездили в Дивеево. Сане было уже сорок два, когда родился Юрка…
II
Юрка продолжал неподвижно сидеть, не сводя глаз с матери. Тома, тяжело ворочая языком, выдавливала каждое слово:
– Санька… как будто все знал…. Перед поездкой он ни с того, ни с сего сказал … Если, что случится… пусть Мишаня заберет к себе… в Питер Юрку…Оформляй, Миша, документы…
Я вопросительно взглянул на Юрку, тот молча кивнул мне в ответ головой.
– Хорошо. Все сделаю, – успокоил ее я.
Юрке уже исполнилось 14 лет. Это был белобрысый крепыш, довольно высокого роста для его лет, с такими же, как у Сани, быстрыми и внимательными глазами, только сейчас они не были веселыми. Он с родителями часто бывал у меня в Питере. Ему безумно нравился этот красивый северный город, и он все ждал с огромным нетерпением, когда он с родителями переедет туда. Саня мечтал вслед за мной переехать в Питер, но все не мог закончить дела со своей конторой, а потом вдруг у Томы обнаружилась эта страшная болезнь.