Пуф.
Падаю.
Начинаю судорожно дышать, обхватываю ладонями шею и сильно кашляю. Черт. В горле будто земля. Собираюсь позвать Рувера, спросить, какого черта он не вмешался, как вдруг замечаю носки своих ботинок: они в какой-то темной пыли, в пепле. Медленно опускаю руки, так же медленно поднимаюсь с земли. Исследую горстку серого песка, смотрю на то, как ветер разносит его по лесу и понимаю: я вновь это сделала.
Я вновь убила человека.
- О, нет.
Порывисто втягиваю воздух: защищалась, я просто защищалась. Защищалась! Бесполезно. Рассеяно срываюсь с места и несусь в гущу леса, едва сдерживая в горле то ли крик, то ли рыдания. Не знаю. Решаю бежать вслепую, тут же цепляюсь ногой за корягу и грубо валюсь навзничь. Черт! Приходится открыть глаза. Покачиваясь, встаю, заставляю себя идти дальше. Повторяю: главноене останавливаться, просто бежать, что есть сил, что есть мочи. Тогда у меня получится унестись от прошлого. Уверена. Получится.
Когда нога в очередной раз цепляется за торчащий корень дерева, я не падаю. Не осознаю, что врезаюсь в чьи-то руки, не осознаю, что они трясут меня со своей силы. Поднимаю глаза, вижу перед собой темное пятно. Кажется, это лицо. Да. Становятся четкими губы, затем глаза. Рувер говорит и говорит, и говорит. Но мне не слышно. Совсем.
- Отпусти, - командую я и дергаюсь в сторону, - отпусти меня!
Вырываюсь, извиваясь всем телом. Пытаюсь освободиться из оков, выскользнуть из тисков парня, присев или нагнувшись. Тщетно. Доходит до того, что я сама же себя изматываю. Тяжело дышу, хриплым голосом прошу меня отпустить и умоляюще смотрю в глаза брюнета.
- Что тебе от меня нужно? Что? Что ты хочешь?бью Рувера в грудь.Я должна уйти, убежать отсюда! Я убила его, опять, убила! Отпусти, - рвусь наружу из кольца крепких рук и взвываю, - отпусти! Пожалуйста. Я не собиралась! Так вышло. Мои руки они, они сами, понимаешь? Они сами! Сами! - Сжимаю в пальцах куртку парня. Беззащитно горблюсь, задерживаю дыхание и кладу голову на его плечо. Рывком. Будто голова сама туда падает.Я пыталась от этого убежать, я пыталась об этом забыть, но не выходит. Почему, Рувер? Почему прошлое не забывается? Оно ведь приносит боль, оно ведь не дает жить дальше! Я убила лучшего друга, просто прикоснувшись к нему ладонью, просто приложив руку к его руке! Он даже глазом не успел моргнуть, как вдруг рассыпался, словно песочный замок. Но я не хотела, я не хотела его смерти, - все-таки плачу. Я ненавижу себя за эти слезы, за эту слабость, особенно перед человеком, который воспринимает мою боль, как нечто постыдное, жалкое. Но я не могу сдерживаться. Я открываю мокрые глаза, смотрю на свои ладони и рыдаю, рыдаю, будто вижу не руки, а нечто ужасное, отвратительное. Почему они убивают? Почему они превращают людей в горстку пыли?Так не должно быть. Это неправильно! И это,я отскакиваю назад и порывисто откидываю с лица волосы, - это тоже неправильно. Я не могу плакать. Только не при тебе. Не при тебе.Вытираю слезы. Даже не пытаюсь взглянуть на Рувера, ведь знаю, что увижу в его черных глазах лишь презрение. Лишь жалость.
- Я не умею успокаивать.
- Что? - Все-таки поднимаю взгляд. Парень стоит в нескольких метрах от меня и крепко стискивает зубы. Пытаюсь понять его. Понять его слова, или признание? Грудь трясет от рыданий. Приходится пару раз вдохнуть, чтобы упрямо заявить, - меня не надо успокаивать.
- Надо.
- Нет!
- Надо, но я не умею. Не знаю, как. Ты плачешь, эти твои слезы и громкие слова, - он прерывается, а меня передергивает.Ты выглядишь жалко. - Что? Мои глаза округляются. Я забываю, как дышать, как злиться, как реветь и чувствовать боль. Просто пялюсь на парня и жду, когда он нанес очередной удар.Ты слабая.
Тупо переспрашиваю:
- Слабая?
- Да. Не собираюсь врать. Ты выглядишь жутко, ты рыдаешь, как ребенок, ты боишься всего и вся, боишься проблем, бежишь от них, не умеешь бороться, не умеешь пересиливать боль, мириться с ней, жить с ней, терпеть ее. Ты просто жалеешь себя и думаешь, думаешь, думаешь. Но зачем?в один прыжок Рувер оказывается перед моим носом. Его шея мокрая от пота, глаза широко раскрыты, губы дрожат. Он нависает над моей головой, словно грозовая туча, и горячо спрашивает.Зачем ты чувствуешь?
- Не понимаю
- Выключи.
- Что?
- Выключи все, что творится в твоей голове. И станет легче. Ты уязвима, когда боишься, когда пытаешься найти погрешности, взвесить справедливость, а это опасно в мире, в котором мы живем.
- Я превратила человека в горсть пепла, а ты предлагаешь мне попросту отключить совесть?!
Мы смотрим друг на друга слишком долго. Затем Рувер отрезает:
- Да.
Вспыхиваю:
- Нельзя отключить чувства.
- Можно.
- Нет.
- Что тебе известно о жизни? Что тебе вообще известно? Хочешь поиграть в героиню, спасти отца, брата, охранника, да?Рувер небрежно усмехается.Ты сдохнешь. Скоро. Вновь.
- Хватит!
- А что ты хотела? На что надеялась? Думала, выжить так просто?
- Чего ты пытаешься добиться?рассеяно восклицаю я.Что тебе от меня нужно? Хочешь, чтобы я вновь разревелась?
- Как раз наоборот.
- Да, это же бред! Меня учит бессердечности парень, читающий по утрам русскую классику! Этот же парень не раз спасает мне жизнь! Этот же парень волнуется за лучшую подругу! Этот же парень прикрывает своим телом каждого, кто оказывается в беде!
- С последним ты переборщила.
- Мне плевать на твою философию жизни, Рувер!не обращая внимания на его комментарий, продолжаю я. - Можешь лгать себе, сколько влезет! Можешь и дальше витать в облаках, уверяя себя, будто твои поступки и решения не вызывают внутри твоей пустой груди никаких колебаний. Давай! Я знаю, что пять минут назад я лишила человека жизни, и это будет всегда меня преследовать. Я всегда буду помнить этот день, эту минуту, и мне всегда будет дико больно!
- Я сейчас расплачусь, - вновь смеется Рувер, чем задевает меня сильнее обычного.Ты такая бедная, что даже белки на деревьях пустили слезу.
- Замолчи!
- Факт в том, что мы едва не погибли из-за того, что ты решила вернуться за охранником. А таких ситуаций будет триллион! Нас всегда будут пытаться убить, уж поверь мне, и если каждый раз, после того, как ты спасешь себе жизнь, ты будешь истерить и рыдать подобный образомя лично сверну тебе шею!
- Попробуй.
- Попробую, поверь. Потому что смотреть на твое самобичеваниетошно. Все рискуют ради тебя жизнью, и для чего? Чтобы ты рыдала на поляне?Рувер останавливается. Глубоко втягивает воздух, оглядывается и вдруг шепчет.Я знаю, тебе больно.
- Знаешь?никогда еще мне не было так паршиво, так отвратительно. Я вижу перед собой высокого, умного парня, у которого красивые глаза, красивые скулы, но абсолютно уродливая, мерзкая душа. И почему? Потому что этот противоречивый человек сдался. Он решил, что отключить чувства, значит продолжить бороться. А на делеопустил руки и выстроил перед собой настолько огромную, непробиваемую стену, что даже сам, спустя много лет, он не сможет ее снести. Ни при каких обстоятельствах.Мне тоже тебя жаль, Рувер.
- О чем ты?
- Если я умру ради близких, или близкие умрут ради меняв нашей смерти будет хотя бы какой-то смысл. Если же сдохнешь тыо тебе вспомнят лишь эти белки, о которых ты так красноречиво рассказал в своей шутке.
Он смотрит на меня. Не отвечает. Я тоже молчу. На несколько секунду меня прошибает чувство вины, чувство странного, ноющего стыда, будто произносить этих слов не стоило. Но затем я вижу, как Рувер достает из кармана пачку сигарет, как он закуривает, вальяжно пожимает плечами, и сникаю. Мне даже становится страшно. Если этого человека не задели сказанные мною слова, что же тогда заденет? Сможет ли что-то вообще когда-нибудь пробиться в его сердце? И насколько? И как далеко.
ГЛАВА 7. НАШИ ЧУВСТВА
Мы бросаем тело Владимира Сергеевича на поляне. Уходим, обойдя интернат с южной стороны, находим машину Рувера, и едем. Я все смотрю в окно. Наверно, жду, что охранник внезапно помашет мне с проселочной дороги огромной, шершавой ладонью, но этого не происходит. За стеклом лишь серые, поблекшие поляны, деревья. Еще за стеклом чье-то лицо, девушки. У нее пустые глаза, опущенные уголки губ и прилизанные, грязные волосы. Проходит минут пять, прежде чем я понимаю, что смотрю в собственное отражение.
Рувер не произносит ни слова, и я рада, что не слышу его низкого голоса. Рада, что он вновь сосредоточен, что он далеко, что он забыл обо мне и интересуется лишь дорогой, вылетающей из-под колес его темно-серого Камри. И пусть внутри ноет противное недомогание, пусть внутри изредка что-то сжимается, взвывает, я это игнорирую. Просто игнорирую и все.
Парень вдруг говорит:
- Сегодня холодно.
А я ему отвечаю:
- Очень.
И затем мы опять прячемся за тишиной, за ее толстой спиной, будто молчание, действительно, может спасти жизнь.
Приезжаем к обеду. Я грызу пальцы, осматривая стоянку возле высокого, девятиэтажного дома. Надеюсь, Саша давно вернулся и с ним все в порядке. А что если нет? Что если они с Ритой попались, и сейчас им грозит опасность? Наконец, замечаю Хонду около детской площадки и тяжело выдыхаю.
- Седьмая квартира.
- Что?
Мы устало смотрим друг на друга. Рувер поясняет:
- Поднимайся на третий этаж. Я приеду позже.
Не хочу спрашивать, куда он собирается. Мне все равно. Киваю и выбираюсь из салона, предварительно застегнув джинсовую куртку на все пуговицы. Не помогает. Едва я открываю дверь, ледяной воздух набрасывается на меня, и стискивает в своих объятиях так же сильно, как и рука венатора, сжимающая час назад мое горло. Интересное сравнение. Оглядываюсь. Рассматриваю многоэтажку, унылую детскую площадку, окна, балконы, завешанные вещами. Такое чувство, будто люди везде схожие. Будто их мысли поразительно идентичные. В конце концов, они умудряются даже на сушке одинаково расположить одежду, пряча нижнее белье за футболками и свитерами. Общепринятое правило или стадный инстинкт? Или - о, мой богможет, правила приличия? Усмехаюсь. Мы же говорим о России. Какие правила приличия.
Поднимаюсь на третий этаж, звоню в седьмую квартиру. Мне открывают не сразу. Я начинаю нервничать и сильнее вдавливаю пальцем кнопку вызова, однако уже через пару секунд, дверь распахивается и на пороге показывается Саша. Он резко притягивает меня к себе и восклицает:
- Почему так долго?!
Я люблю запах брата. Люблю его объятия. Люблю, что он рядом, и не понимаю, как раньше могла этого сторониться. Крепко сжимаю Сашу за плечи, зажмуриваюсь и обещаю больше никогда не отстраняться, больше никогда не отпускать близкого человека первой.
- Я чуть с ума не сошел!
Брат затаскивает меня в квартиру и ногой захлопывает дверь. Тут же улавливаю запах подгоревшей еды и усмехаюсь:
- Рита экспериментирует?
- Я пытался ее остановить. Она не послушала.Он делает шаг назад, сканирует мое лицо, волосы, плечи, а затем задерживает взгляд на шее и вспыхивает, - что это?
Непроизвольно прикладываю ладонь к ушибу. Наверно, появился синяк.
- Пустяки.
- Кто это сделал?
- Как ты думаешь?
Брат отворачивается, и я замечаю, как сжимаются его скулы.
Приключения привнесли в нашу жизнь беспокойства, сделали из нас нервных параноиков. Никто не хочет проявлять чувства, выражать сомнения, излучать страх, но выходит как-то совсем наоборот, и мы становимся огромными, взрывоопасными бомбами, которые так и норовят подорвать мир вокруг себя.
Прохожу на кухню. Рита бросает быстрый взгляд в мою сторону. Уверена, она волнуется, но все еще надеется остаться нераскрытой. Помешав деревянной лопаткой голубой суп, она откашливается и спрашивает:
- А Рувер?ее пухлые губы дергаются.Где он?
Спокойствие сыграно так фальшиво, что я бы вручила ей приз «Золотую малину», однако мне совсем не хочется акцентировать внимания на «немецкой речке», и поэтому я устало отвечаю:
- Уехал. Сказал, что вернется позже.
Она кивает. Добавляет в синий суп лавровый лист и вновь принимается мешать его лопаткой.
- Что это?я совсем забыла о еде. Живот начинает предательски бурлить, и даже синее блюдо Риты сейчас выглядит в моих глазах аппетитным.Что-то экзотическое?
- Да, нет. Обычный, летний суп. С капустой.
- Не выглядит он обычным, - отрезает Саша. Я и не заметила, что он стоит за моей спиной, поддерживает меня за плечи.Ты уверена, что делаешь все правильно?
- А разве тут можно ошибиться? Куриный бульон, картошка, морковка, капуста. Я прочитала, что овощи даже можно не резать, а просто скинуть в кипящую воду, и вытащить после приготовления.
Смотрю на стол. Вижу пакет с огурцами, луком и пекинской капустой, перевязанной толстой, синей веревкой. О, нет. Закатываю глаза к потолку и непроизвольно сокращаю между мной и Ритой дистанцию. Отнимаю у нее лопатку, причитая:
- Ну, ты и неумеха! Капусту ведь надо было развязать и кинуть в бульон отдельными листьями! Ох, - цокаю. - Да, понимаю, ты решила мелко ее не резать, но закинуть вместе с веревкой. О чем ты думала?
Возможно, она волновалась обо мне с Рувером, но я не произношу мыслей вслух. Вынимаю веревки, бросаю их в мойку и снисходительно осматриваю грустное лицо девушки. Кажется, Рита действительно расстроилась.
- Ну, ты хотя бы попыталась, - я улыбаюсь недолго. Вижу, как шатенка изучает мою одежду, и съеживаюсь, словно перед металлоискателем.
- Ты в крови.
Не отвечаю. Откладываю лопатку и автоматически прикрываю руками туловище, будто это смогло бы скрыть красные, алые полосы, пересекающие мою джинсовую куртку. Как рассказать о том, что произошло в приюте? С чего начать? Чем закончить? Выдыхаю и признаюсь:
- Это не моя кровь.
- Рувера?
- Нет.
Саша соображает быстрее. Он ленивый, но хваткий. Как и отец.
- Владимир Сергеевич, - тянет он, выходя из-за моей спины в центр кухни. Голубые глаза брата излучают недоверие. Скрестив перед собой худоватые руки, он съеживается.И что же с ним? Он ранен?Молчу.Вы отвезли его в больницу?Опять молчу, чем заслуживаю презрительный взгляд, сбивающий с места.Тогда что с ним?
Не знаю, что ответить. Точнее знаю, но не хочу. Встряхиваю головой и уверенно сообщаю:
- В кабинете отца мы нашли записную книжку. Рувер сказал, в ней имена тех, кто, так же как и мы, умеет управлять временем.
- Ого, - Рита подходит к кастрюле с синим супом и без капли сожаления выливает содержимое в мойку.Значит, твой папа был непростым человеком. Но кем же тогда?
- Ты не ответила на мой вопрос, - резко вставляет Саша.
- Послушай, я
- Что с ним?
- Но
- Просто ответь!
- Он мертв. - Брат рычит и порывисто протирает ладонями лицо. Не хочу видеть его таким. Это даже не нервозность. Это банальная злость.Владимир Сергеевич побежал вслед за нами, и его подстрелили. Когда я подошла, он уже не дышал.
Умалчиваю о том, что не дышал он из-за огромной дыры в горле, из которой острыми, тонкими струями вылетала кровь.
- И вы оставили его там?Саша выплевывает этот вопрос. Смотрю на его перекошенное лицо и даже не знаю, что ответить.Ты спокойно ушла, бросив его тело в лесу?
- А что я должна была делать?!
- Не знаю, не знаю, Аня! Но не уходить, это же неправильно! Это преступление, убийство!
- Какое убийство?вмешивается Рита. Она выходит вперед и загораживает меня своей худой спиной.Глупости не говори. Причем здесь твоя сестра? Охранника убили венаторы.
- И что? Неужели ты докатилась до того, что теперь ни во что не ставишь человеческую жизнь?Он обращается ко мне. Закидывает за голову руки и взвывает, - безумие какое-то! Владимир Сергеевич мертв! Черт подери!
- Определись, чего ты хочешь.Тихо отрезает Рита.Сначала ты говоришь, что Ани не было слишком долго, а потом ставишь ей в упрек то, что она спаслась слишком быстро.
- Я не ставлю ей это в упрек.
- Тогда раскинь мозгами! Если бы они вернулись за телом, она, возможно, не доехала бы этого дома, уяснил? Решай, что важнее: нравственные идеалы или жизнь сестры.
- Я и так это прекрасно понимаю!
- Значит, возьми себя в руки.
- Рот закрой, - злится Саша. Сейчас он похож на бешеного пса: горбится, скалит зубы, тяжело дышит.Ты и твой брюнет только привнесли в нашу жизнь неприятности. Из-за вас гибнут люди, из-за вас страдаем мы. И не надо меня успокаивать, не надо говорить мне, что делать.
- Саша, перестань.
Но брат не слышит. Он подходит к Рите и сейчас, действительно, выглядит жутко устрашающе. Никогда я не видела его таким.
- Мы уходим.
- Если бы не я, - холодно начинает шатенка и делает еще один шаг навстречу Саше: их носы почти соприкасаются, - Аня бы уже умерла.