О привидениях Джилре вспомнил, когда кобыла пробиралась осторожно по заваленному обледенелыми обломками внутреннему двору и шарахнулась от выскочившего из какого-то укрытия кролика. По его мнению, место это неминуемо должно было порождать подобные страхи. Ведь когда-то монастырь был оплотом запрещенной магии. Здесь царило колдовство Дериниколдовство, которое церковь осудила как зло, предав анафеме тех, кто его практиковал. Смертный приговор угрожал каждому Дерини, если только тот не отрекался от своих порожденных адом сил и не проводил всю оставшуюся жизнь в смирении и покаянии. И не имело значения, что здесь в монастыре обитали, по слухам, только целители и учителя целителей, ибо исцеляли они при помощи своих нечистых сил и, следовательно, при помощи Сатанытак, во всяком случае, учили священники. Разрушители монастыря, рьяные посланцы регентов молодого короля, убили всех до единого монахов и заодно их учеников, осквернив пролитием крови святое место, осквернив злодейским убийством сам алтарь.
И злодеяния их этим не ограничились. Словно мало было убийств, мало было награбленного монастырского добра, они еще методично разрушили все, что не могли унестиразбили стекла, уничтожили чудесную резьбу по дереву, украшавшую алтарные завесы, сиденья для хора и дверные косяки, даже на камне оставив следы своих мечей и топоров, а потом запалили огонь. Пищей огню послужили редчайшие рукописисреди еретических писаний Дерини были и памятники человеческого искусства,а затем дубовые балки и тростник крыш. Пожар догорел через два дня, и тогда при помощи лошадей и веревок люди растащили все, что уцелело. Сегодня, спустя более чем полвека, лишь несколько стен поднимались выше холки лошади Джилре. После всего этого ничего удивительного не было в том, что местные побаивались призраков.
Джилре, разумеется, не встречал здесь ни одного привидения. Дерини во плоти он тоже никогда не встречал, правда, в этом он уверен не был, поскольку священники уверяли, что колдуны эти хитры и могут провести любого. Священники уверяли, что следует избегать даже мест, где когда-то обитали Дерини,в детстве Джилре никак не мог понять, почему; да и теперь личный опыт говорил ему, что конкретно к этому месту их предупреждения отношения иметь не могут. Здесь уж точно не было зла. А что касается привидений...
Ох, уж эти привидения! Джилре миновал развалины сторожки у бывших ворот и направил кобылу к руинам подвала, над которым возвышались когда-то спальни монахов и учеников. Ему вспомнился разговор, который завел он однажды со старым Симоном об этих пресловутых привидениях,и тот насмешливый снисходительный взгляд, которым ответил ему старик.
Конечно, кому было и знать! Старик жил в этих развалинах, когда еще отец Джилре был мальчишкой. Если тут и водились привидения, Симона они не беспокоиликак и Джилре.
Однако не вовремя обратился он мыслями к былым временам вместо того, чтобы следить за дорогой. Джилре не приезжал сюда с тех пор, как с ним произошло несчастье, и забыл то, о чем помнила кобыланеожиданно для него она скакнула вниз, на дно бывшего погреба. Не так это было и глубоко, всего-то по брюхо лошади, но Джилре прыжок застал врасплох, и, пытаясь удержаться, юноша непроизвольно напряг правую руку. Он чуть не выпал в результате из седла. Руку от запястья до плеча пронзила столь сильная боль, что он едва не потерял сознание.
Остаток пути он проделал, растеряв все мысли, опустив голову в подбитой мехом шапке на грудь и держа бесполезную правую руку под кожаной курткой для верховой езды, чтобы уберечь ее от толчков. Добравшись до ниши, которую обычно использовал в качестве стойла, спешился он без особого труда; но когда попытался ослабить подпругу, оказалось, что сделать это одной левой рукой невозможно. Сдержав слезы гнева и разочарования, он похлопал кобылу по шее и, оставив ее как есть, начал карабкаться по занесенным снегом булыжникам во двор монастыря. При этом меч его, подвешенный весьма неудобно ближе к правому боку, нещадно путался в ногах, и несколько раз он чуть не упал, споткнувшись, отчего жаркие слезы снова выступили на глазах, как ни старался он с ними справиться. Но когда он выбрался на ровное, освещенное солнцем место, где идти было легко, горечь отступила.
Все здесь навевало приятные воспоминания. В детстве он частенько незаметно ускользал сюда поиграть, представлял себе, что разрушенная церковь цела, и был счастлив, ни на мгновение не подозревая, что у него будет отнят всякий выбор прежде, чем он успеет его сделать.
Он уже тогда страстно мечтал стать священником. Игры его отражали его мечтыон был священник, и служил мессу с желудевой чашечкой вместо потира и дубовым листком вместо дискоса. Однажды он рискнул рассказать об этом старому священнику, своему домашнему учителю, и спросил, возможно ли ему стать когда-нибудь священником, но старик разворчался, прочел ему целую проповедь и назначил суровую епитимьюне только за кощунственные игры, но даже и за сами мечты о духовном сане, ведь он был старшим сыном лорда. В священники могли идти младшие сыновья знатных родов, но уж никак не наследники. В довершение ко всему отец Эрдик нарушил тайну исповеди и рассказал обо всем его отцу.
Отец отреагировал, как и следовало ожидать, весьма сурово: по голому заду Джилре щедро прогулялись березовые розги, а потом он просидел взаперти неделю на воде и хлебе. Нескоро удалось ему снова выбраться из дому без присмотра, и никогда больше не доверялся он нарушившему обет священнику. Но свои богослужения с желудями и листьями все-таки не забросил, хотя с возрастом осознал, конечно, всю несерьезность этих игр, и они прекратились сами собою, сохранившись только в памяти.
Вспомнив те времена, Джилре улыбнулся невольно, дивясь своей тогдашней невинности и наивности. Сейчас ему уже двадцать лет. Он по-прежнему наследник и вот-вот станет бароном д'Эйриал. На прошлую пасху его посвятил в рыцари сам король Утер, который, зная об ожидающем его наследстве, называл его Верным и Возлюбленным Другом. Любой на его месте был бы счастлив; но все, чего хотел Джилре д'Эйриал на самом деле, это стать священником.
Улыбка его угасла, и, развернувшись, он медленно, тщательно выбирая путь среди обугленных балок и обломков камней, побрел через двор к тому, что осталось от часовни. Кое-где на снегу валялись свежие овечьи катышки, свидетельствуя о том, что какие-то живые существа здесь бывают, но человеческих следов не было видно. Джилре, размахивая здоровой рукой, чтобы удержать равновесие, поднялся по разбитым обледенелым ступеням и остановился в широком, предназначавшемся для процессий дверном проеме, разглядывая южный трансепт, средокрестие и восточный неф. Среди развалин паслась та самая овца, пощипывая лишайник и побитую морозом траву.
Джилре снял шапку, поскольку для него это место было по-прежнему святым, и двинулся по трансепту к хорам, вновь задумавшись о прошлом монастыря. Говорили, что разрушили его в тот год, когда умер добрый король Синхилв год, когда епископы осудили и предали анафеме всю расу Дерини, позволив богобоязненным гражданам преследовать их и даже убивать. Произошло это в сочельникДжилре прикинул в уме и понял, что именно сегодня исполняется полных шестьдесят лет со дня разрушения монастыря.
В этот момент солнце скрылось за облаками, тень накрыла Джилре и разрушенный проход к хорам, и юноша вздрогнул. Сидя все последние дни в угнетающей атмосфере комнаты, где умирал отец, он и забыл, что нынче сочельник. Считается, что именно в годовщину ужасных событий предпочитают являться гости из потустороннего мираа какое место подходит для их посещения больше, чем оскверненный убийством алтарь?
Его слегка зазнобило, и не от холода, и Джилре нервно глянул в сторону оскверненного алтаря. Выпавший ночью снег украсил его новыми завесами, скрыл огромные трещины в освященной когда-то плите, но иллюзия целости развеялась, как только снова выглянуло солнце. Разбитые края алтаря слишком ярко свидетельствовали о злобе и ненависти разрушителей, и Джилре вдруг захотелось, словно защищаясь, осенить себя крестомно бездействующая правая рука помешала.
Разозлясь и на беспомощность свою, и на суеверное чувство, которое заставило о ней вспомнить, он бросился вперед, к хорам, оступился в снегу, и меч ударил его по боку. Но у подножия алтарных ступеней вся напускная бодрость оставила его окончательно. Задохнувшись, он упал на колени на нижней ступени и прикрыл лицо здоровой рукой.
Ему было отказано во всем. Когда-то у него был выбор, но не хватило духу настоять на своем; теперь же для него все пути были закрыты. Даже если рука отказала бы не из-за злокачественной опухоли, а просто была поврежденавсе равно он не мог бы держать в ней меч и не мог бы стать священником. К кандидатам в священники церковь предъявляла свои определенные требования, и никогда не посвятили бы в сан человека, который не может удержать в руках, как должно, принадлежности богослужения.
Ничего не видя от слез, которые он больше не мог сдерживать, Джилре рванул завязки своего теплого плаща, стащил его с плеч и бросил мехом вниз на более-менее сухое место у ступеней. Затем рухнул на него ничком, не чувствуя ласки солнечных лучей на спине, ничего не чувствуя, кроме горя из-за своей утраты, и ничего не в силах делать, кроме как плакать, уткнувшись лбом в здоровую руку. Через какое-то время отчаяние его сменилось гневомон дерзнул возмутиться против Бога, дерзнул воспротестовать против несправедливости того, что случилось с ним, и взмолился об отсрочке неминуемой смертино вскоре раскаялся в своей вспышке.
Что поделаешь! Если уж ему суждено умереть, так ничего и не совершив в своей жизни, он должен хотя бы смертью своей послужить к вящей славе Того, кому охотнее служил бы как-нибудь иначе. Прочитав короткую молитву, он признался, что боится того, что его ожидает, и попросил даровать ему силы принять предназначенное. Но и это не принесло утешения, и тогда он впал в горестное оцепенение и просто лежал, не думая ни о чем, а солнце слабо пригревало спину, и страх постепенно сменялся смирением.
Какое-то время под смеженными веками его играли только разноцветные пятна; но потом, с необыкновенной яркостью, какую ему редко приходилось видеть раньше, перед внутренним взором его начали возникать некие образы.
Вокруг него воздвиглись вновь стены монастыря, высокий, изукрашенный мозаикой купол вознесся над головою. Загорелись свечи, озаряя святилище, вновь покрыла резьба светлое дерево сидений для хора, на снежно-белых стенах заиграли розовые отблески рубиновой лампады над высоким алтарем.
В святилище молча, не торопясь, входили людимонахи в белых одеяниях с откинутыми на плечи капюшонами, с волосами, заплетенными в косу. Он видел, как процессия вливалась в двери и расходилась вокруг него двумя шеренгами, монахи занимали свои места на хорах. Затем, повернувшись к алтарю, они дружно поклонились и запели, и голоса их слились в столь совершенной гармонии, какой Джилре никогда не слыхал. Он разобрал только несколько первых слов, но душа его внезапно исполнилась невероятной жажды жизни.
«Adsum domine...» Вот я, Господи...
Эти слова произносил кандидат в священники, представая перед епископом, который посвятит его в сан... слова, которые Джилре никогда не произнесет.
Отчаяние накатило на него с новой силой, видение померкло, и Джилре с глухим рыданием перекатился на бок и сел, поддерживая ноющую руку. И тут заметил вдруг, что он уже не один; и развернулся резко, схватившись здоровой рукой за кинжал на поясе.
Но еще разворачиваясь, он понял, что незваный гость не желает ему зла, ибо в противном случае он мог быть убит уже несколько раз. А увидев старика, сидевшего на камне в нескольких футах от него, юноша успокоился окончательно. Смущенно улыбнувшись, он задвинул кинжал обратно в ножны и выпрямился, быстро проведя по лицу левым рукавом, будто отбрасывая с глаз прядь волос. Овца должна была ему подсказать, кого он может здесь увидеть. Только бы старик не заметил, что он плакал.
Симон! Ты меня напугал. Я думал, здесь никого нет.
Я уйду, если хочешь,отвечал тот.
Нет. Не уходи.
Вот и хорошо.
Никто не знал, кто такой старый Симон и откуда он взялся. Он уже был стар, когда в эти развалины прибегал поиграть мальчишкой отец Джилре. Он пас свою овцу, по весне продавал овечью шерсть; иногда приходил в городскую церковь послушать мессу. Симон-пастух, Симон-отшельник, Симон-святой человек, как считали некоторые. Джилре однажды случайно обнаружил, что Симон умеет читать и писатьискусство не из простых и среди крестьян практически не встречавшееся, особенно здесь, на Лендорском плоскогорье. Джилре самому пришлось побороться за эту привилегию, а ведь он был сыном лорда. Он не пытался расспрашивать, чтобы не испортить ненароком дружеских отношений, но порой ему казалось, что Симон не совсем тот человек, за которого себя выдает. Кем бы он ни был, для Джилре он всегда оставался другом.
Старик улыбнулся и кивнул, как будто знал, о чем сейчас думает юноша, и взгляд его голубых глаз был кроток и дружелюбен. Джилре молчал, и тогда Симон поднял одну белую бровь и тихонько поцокал языком.
Ну, молодой хозяин Джилре, давненько же я тебя не видал. Что привело тебя на холмы в этот праздничный день? Вроде ты должен сейчас отмечать сочельник в доме твоего отца и готовиться к встрече Рождества.
Джилре понурил голову. Похоже, старик не слыхал ни о болезни отца, ни о его собственном несчастье. Опухоль на внутренней стороне руки отчаянно задергало, когда он прижал руку к себе. И при мысли о том, что к его отцу и к нему самому неотвратимо приближается смерть, ему чуть не сделалось дурно.
Не будет нынче праздника в Верхнем Эйриале, Симон,тихо сказал он.Мой отец умирает. Я... отлучился ненадолго.
Понятно,немного помолчав, сказал старик.Ты уже ощущаешь бремя ответственности, которое скоро возляжет на тебя.
Джилре не ответил. Если бы все было так просто! Будь у него здоровы обе руки, думал он, отказался бы он от жизни лорда, от управления землями Эйриалов, от милостей королявсего того, что навязывал ему отец. Будь у него здоровы обе руки, он отдал бы все это своему брату и поступил бы так, как жаждал все годы своей жизни. Но несчастный случай, и это... то, что поселилось и разрослось в его руке, лишили его всякого выбора.
Он нечаянно сжал руку чуть сильнее, словно пытаясь инстинктивно защититься от того, что его так пугало, вздрогнул и, как ни старался, не сумел скрыть от внимательных глаз Симона гримасу боли. Джилре посмотрел на старика с вызовом, словно подстрекая спросить, в чем дело, но тот уже повернулся к разрушенному алтарю, и лицо его ничего не выражало.
Тяжело терять то, что любишь,пробормотал Симон, как будто проверяя его.И ответственность нести тяжело, даже если человек ей рад. Если же он принимает на себя эту тяжесть волею обстоятельств, а не потому, что выбрал сам и с любовью, то нести ее становится еще трудней.
Ты хочешь сказать, что я не люблю отца?ошеломленно спросил Джилре после паузы.
Симон покачал головой.
Нет, конечно. Я думаю, ты его очень любишь, как и подобает сыну любить отца. Будь это не так, ты не мучился бы сейчас над выбором, который должен сделать. Нам редко бывает приятен выбор, который ставится перед нами, но тем не менее мы обязаны выбирать.
Джилре проглотил комок в горле и опустил взгляд на волчий мех плаща, на котором сидел, машинально растирая онемевшую правую руку, чтобы согреть ее.
Почему... почему ты решил, старик, что мне предстоит какой-то особенный выбор?сказал он несколько агрессивно.Мой отец умрет, я стану бароном д'Эйриал. Какой же тут выбор? Для этого я и рожден.
По кровида,отвечал Симон.Но по духу... сдается мне, что ты пришел в развалины монастыря в тот час, когда отец твой лежит при смерти, и простерся пред алтарем вовсе не потому, что ты вне себя от радости и предвкушаешь вступление в мирское твое наследство. Ты, конечно, искренне горюешь о своем отце,добавил он, заметив изумленный взгляд Джилре.Но я думаю, ты и сам не понимаешь, что привело тебя сюда и заставило плакатьздесь, в этих развалинах, перед алтарем, орошенным кровью многих святых людей.
Джилре вздохнул и снова удрученно опустил глаза. Кое-что Симон, конечно, понял. Нетрудно было догадаться. Как-то они беседовали, отвлеченно, правда, о достоинствах духовной жизни святых отцов. Симон никогда о себе не рассказывал, но было понятно, что когда-то, может быть, в раннем детстве ему случилось жить в монашеской общине. Видимо, там он и научился читать и писать.
Это в любом случае не имеет значения,пробормотал Джилре себе под нос.Чисто теоретический вопрос. У меня больше нет выборатолько долг и ответственность, с которыми я буду справляться все хуже и хуже. Боже, лучше бы я умер поскорее!