Луи БуссенарБАНДОЛЬНа Лазурном берегу
Как только наступает хмурая зима с мрачной вереницей морозов, снега и холодов, нас охватывает и вскоре полностью овладевает нами неодолимое желание уехать в солнечные края.
Мы думаем: как хорошо было бы пожить там, на берегу синего моря, наслаждаться вечной весной, упиваться тонкими ароматами цветов, покрывающих поля до самого горизонта, любоваться вечнозелеными пальмами и апельсиновыми деревьями, увешанными золотыми плодами.
И, думая о знаменитых курортахСен-Рафаэле, Ницце, Каннах, Монако, Ментоне, Булье, местах встреч международной элиты, центрах удовольствия, празднеств, дорогостоящих развлечений, мы заключаем, что пребывание на Лазурном берегу не всем доступно.
Это предположение, впрочем, совершенно ошибочно, ибо есть там немало таких дешевых курортов, которые газета «Пти журналь» справедливо называет «приятными местечками».
Следовательно, на Лазурном берегу есть недорогие места, надо только их знать.
Среди зимних курортов, коим отдают предпочтение любящие спокойствие люди, Бандоль (департамент Вар) заслуживает особой похвалы.
Этот очаровательный городок, насчитывающий 1800 жителей, находится в 30 минутах езды от Тулона. Там я прекрасно отдохнул, познакомившись предварительно с Каннами, Ниццей и Ментоной.
Бандоль живописно раскинулся в глубине великолепной бухты, он окружен холмами, укрывающими его от мистраля. Со своим миниатюрным портом, чистенькими домиками, выстроившимися ровными рядами, аллеями, обсаженными пальмами и эвкалиптами, он и в самом деле выглядит чрезвычайно привлекательно.
Надо отметить одну важную вещь: здесь значительно теплее, чем в Ницце, и температура не подвержена резким изменениям, которые так плохо переносят люди с чувствительной конституцией.
Воздух в Бандоле абсолютно чист и такой сухой, что здесь в изобилии культивируют бессмертники; их выращивание составляет один из главных источников доходов.
В этой местности вы увидите также огромные поля ландышей, анемонов, нарциссов, роз, и вид благоухающих цветников, ласкающих глаз и радующих душу, чарует жителя центральной части Франции.
Местные жители, выращивающие цветы, приветливо относятся к приезжим. Всегда веселые под своим ярким солнцем, они очень учтивы и благожелательны, что я не раз испытал на себе и люблю вспоминать.
Я сохранил также наилучшие воспоминания о здешних рыбаках. Этославные люди, добрые, гостеприимные, безупречно честные.
В заключение отмечу, что в Бандоле есть станция железной дороги ПарижЛионМарсель, а также почта, телеграф и меблированные гостиницы.
Лучшая из них, на мой взгляд, «Гранд-Отель», владельцем коего является господин Э. Делузье, и я настойчиво рекомендую его вам.
Расположенный в удобном месте, на солнечной стороне, посреди большого парка с тропическими растениями, очень большой, располагающий всеми видами удобств, «Гранд-Отель» имеет все необходимое для отдыхающих зимой, заботящихся о своем комфорте.
Там прекрасная кухня, богатый выбор вин, умеренные цены: этоважное обстоятельство.
Без сомнения, «Гранд-Отель»своего рода семейный дом, это то, что могут пожелать люди, коим по душе приятная жизнь и «недорогие местечки».
Конец
Луи БуссенарБАРОМЕТРИз приключений в Юго-Восточной Африке
Уютно расположившись у мраморного камина в гостиной нашего друга Р., доктор Макс начал свой рассказ:
Дело было в апреле 1884 года. В ту пору я служил вторым судовым врачом на крейсере «Маргелан», стоявшем на рейде в гавани Келимане, недалеко от устья реки Замбези. Впереди нас ожидало трехмесячное плавание, целью которого являлось пресечение торговли неграми, по-прежнему процветавшей в Юго-Восточной Африке.
Поскольку медицинское состояние экипажа не вызывало особых тревог, я взял у капитана, любезно пошедшего мне навстречу, увольнительную и отправился ненадолго в глубь страны. Добрая дюжина негров тащила два моих огромных чемодана: одинс личными вещами, другойс необходимыми каждому путешественнику-исследователю измерительными приборами, включая секстант, барометр, компас, хронометр, термометр. Кроме того, у меня было три превосходных крупнокалиберных ружья с достаточным для заядлого охотника запасом зарядов: ведь во время астрономических или антропологических наблюдений всегда может подвернуться случай пульнуть разок-другой в слона или гиппопотама.
И вот позади Сенна, нищая португальская колония. Далее путь шел к озеру Ньяса, где обитало племя марави.
Все предвещало увлекательную прогулку, как вдруг ранним утром наш маленький отряд окружили воинственные чернокожие. Уродливые существа с иссиня-черной, лоснящейся кожей, жутко гримасничая и скрежеща, словно мандрилы, зубами, завладели по праву сильного багажом и повели нас в селение. В своей полной скитаний, как у Вечного жида, жизни я настолько привык к превратностям судьбы, что, попав в плен, испытывал скорее любопытство, нежели страх.
Зрелище, которое вскоре предстало нашему взору, едва ли поддается описанию. Не успели мы остановиться перед большой хижиной, как из нее вихрем вылетело что-то, завернутое в белое, и заверещало визгливым голосом простолюдинки из предместья Парижа:
Стадо грязных черномазых баранов! Марш по своим конурам! Да поживее!
Сомневаюсь, поняли ли «черномазые бараны» французскую брань, но вид этой женщины, как метеорит, обрушившейся на них, ее более чем выразительная жестикуляция, возымели свое действие: дикари разбежались, словно обезьяны, застигнутые врасплох на плантации сахарного тростника.
Завершив монолог изящным театральным приветствием, уже адресованным белому пленнику, моя избавительница любезно протянула для поцелуя руку, держа в другой внушительных размеров ремень из кожи носорога.
Не обращайте внимания, сказала она, с этими тварями нельзя по-другому. С хорошими манерами пришлось расстаться. Здесь понимают лишь брань да плетку.
Мадам, заявил я, вежливо поклонившись, мне думается, вам по плечу справиться с самыми неисправимыми строптивцами.
Как бы не так, скорее запоет крокодил в озере В наших краях не часто встретишь белого. Вы вроде бы малый славный, во всяком случае, на работорговца не смахиваете. Пойдемте ко мне в контору. Это не шикарное помещение, но, увы, лучшего предложить не могу.
Заинтригованный, я стал заверять, что с радостью приму любое приглашение очаровательной спасительницы, чье хитроватое, востренькое личико очень напоминало жительниц парижского Бельвиля.
По дороге, не дав вставить ни единого слова, она поведала мне свою историю, из коей я узнал, каким ветром занесло француженку в африканские тропики, где она занялась проповедью Евангелияв основном с помощью палочных ударов.
Вирджиния Шамуазо родилась в Париже на улице Шоссе-Менильмонтан в 1859 году. Терзаемая матерью за отказ уступить домогательствам зрелого мужчины, будущая повелительница негров сбежала к своему юному другу Альфонсу, вкусила с ним нищеты и вскоре оказалась брошенной. После многочисленных любовных приключений и странствий по белу свету ей вдруг пришла на ум сумасбродная идея посвятить себя искусству. С помощью влиятельных друзей она дебютировала в родном городе, предложив взыскательной публике свой слабенький голосок, который тщетно пыталась усилить, поглощая в неимоверных количествах масло артишоков с итальянским сыром. Разумеется, в столице она не имела ни малейшего успеха. Решив, что, может быть, провинция окажется снисходительнее, Вирджиния, продав последнее, отправилась в Каир. Новые попытки испытать судьбу закончились не менее плачевно. Отчаявшись, неудачливая парижанка села на торговое судно, отправлявшееся в Индию. Но у берегов Африки оно потерпело крушение, пассажиров же подобрал встречный корабль, шедший в Замбези за живым товаромрабами-неграми.
Скоро «примадонна» высадилась в Келимане с багажом, состоявшим из жемчужного цвета зонтика от солнца, обрамленного бахромой, дорожного несессера и пары золотистых ботинок с каблуками а-ля Людовик XV. К тому времени, когда чернокожие, доставившие на побережье слоновую кость, захватили меня в плен и привели в селение, она уже была замужем за вождем племени марави Кутлокло. Рассказ о своих одиссеях сиятельная дама завершила у апартаментов супруга.
Донесся глухой стон.
О, бедный песик! проворковала моя проводница, бросившись во дворец. Потерпи немножко, я привела к тебе своего земляка О, глупая, да он же ничего не понимает!
Женщина тут же произнесла некую затейливую фразу, в которой причудливым образом чередовались слова из французского и языка марави. «Бедный песик», радостно отозвавшись на речь супруги, сразу успокоился.
Должен сказать, что существо, которому адресовалось столь нежное обращение, страшно худое, с кочковатой шеей и выпирающим кадыком, покатыми плечами и, словно сажа, черной кожей, с головой, едва припорошенной короткими, жесткими и редкими волосами, и с лицом в глубоких изъязвленных рубцах, короче, настоящее чудище, являло собой, пожалуй, самого уродливого из всех представителей негроидной расы, плотно заселившей Африканский материк.
Конечно, он, дорогой мой песик, не красавец, да к тому же и болен. И у нас, к сожалению, нет врача.
Перед вами доктор медициныиз Парижского университета.
Неужели?! Вот так удача! Тогда мой друг Лулу спасен.
Я думаю, это проказа, болезнь, к сожалению, неизлечимая, по крайней мере нашими методами.
Нет у него никакой проказы!
Тогда что же это?
А то, что в свое время он слишком порезвился
Понятно В таком случае вам повезло. У меня с собой имеется все, что нужно, только бы ваши дикари не разбили приборы.
Открыв чемодан с научным снаряжением, я с радостью убедился, что все в целости и сохранности. Затем извлек мой единственный барометр прекрасной работы инженера Дюкре-Шевалье и, не раздумывая ни секунды, безжалостно разбил трубку, вытряс из нее ртуть в декоративную вазочку, заимствованную у хозяйки, и начал тщательно растирать сей жидкий металл с жиром гиппопотама. Приготовив таким образом чудодейственную мазь, я натер ею подошвы ног и ладони венценосного пациента и, прописав постельный режим, удалился, уверенный в успехе лечения.
Эта процедура повторялась несколько раз, и вскоре в состоянии больного наметилось улучшение. День ото дня Кутлокло становился все здоровее и через шесть недель уже мог сидеть, поглощая с алчностью людоеда почки носорога.
Барометр сотворил чудо. Мой сиятельный подопечный растолстел, как морская свинка, лоснился от жира, словно начищенный сапог, и, обуянный безудержным весельем, трещал с неугомонностью попугая. Признав меня первым знахарем земли он мучительно размышлял над тем, как удалось извлеченному из трубки таинственному веществу столь быстро и так надежно избавить его от недуга. Вождь напряженно рассматривал инструмент, уже лишенный своего жидкого содержимого, и в конце концов предложил обменять сей загадочный предмет на двенадцать бивней слона. Отказавшись от сделки, я великодушно пожертвовал ему ставший уже бесполезным прибор. Радости Кутлокло не было предела. Властелин марави, словно идола, поднял мой дар высоко над головой и, громко крича, принялся созывать соплеменников. Они тут же набежали, грохоча в барабаны и потрясая в воздухе оружием. А затем во главе с повелителем направились к росшему в центре селения огромному баобабу и приладили к стволу изуродованный аппарат. После этого, судя по приготовлениям, должна была состояться церемония освящения целительного изделия, ставшего фетишем племени.
У подножия дерева расставили тыквенные сосуды с пивом из сорго. Чаша с пьянящим напитком пошла по кругу. Начались пляски с пением. К моему изумлению, в шумном многоголосье охмелевших чернокожих слышались французские слова, органично вплетенные в ритм темпераментных танцев.
Но все оказалось довольно просто. Как объяснила француженка, ее благоверный, считая, что магическая сила волшебного предмета заключена в словах, выгравированных на маленькой медной табличке, прикрепленной к прибору, попросил супругу прочитать их. Целые две недели произносила она имя и адрес изготовителя инструмента. Местный царек с упорством попугая повторял их, а потом заставил заучить магическую формулу и лучших своих певцов, хормейстером при коих была, разумеется, мадам Кутлокло.
Я очень сожалею, что не записал мелодию заклинания, обращенного туземцами к новому объекту культа. Однако понять ритмику вокального исполнения можно, разбив французские слова на слоги и воссоздав тем самым странный рефрен, который выкрикивали марави в полную мощь своих легких:
Ин-же-нер Дю-кре Ше-ва-лье Па-риж
Ин-же-нер Дю-кре Ше-ва-лье Па-риж
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не исключено, что лет через сто какой-нибудь исследователь будет ломать голову над происхождением этого молитвенного песнопения
Конец
Луи БуссенарБЕГЛЫЕ УЗНИКИ ГВИАНСКОЙ КАТОРГИКолонии-тюрьмы
Долгое время единственным местом ссылки преступников, приговоренных во Франции или в ее заморских владениях к каторжным работам, была Гвиана. Изменения произошли в 1867 году, когда для карательных целей начала использоваться еще одна территорияНовая Каледония. С этих пор всех каторжан европейского происхождения стали ссылать туда; Гвиана же оставалась тюрьмой, где отбывали наказание уроженцы Алжира, Антильских островов, острова Реюньон, Сенегала, Кохинхины и различных индейских поселений. Исключение составляли только европейцы, прибывшие сюда добровольно по контракту для выполнения работ, требующих знаний и профессиональных навыковсреди цветных арестантов редко встречались умелые ремесленники, необходимые колониальной администрации.
Так продолжалось ровно двадцать лет. Но затем по правительственному решению на гвианскую каторгу, помимо темнокожих и арабов, стали отправлять и осужденных белой расы, срок наказания которых превышал восемь лет. Приговоренные к менее суровому наказанию направлялись в Новую Каледонию.
На первый взгляд несущественное изменение, внесенное в действовавший порядок решением французских властей от 15 апреля 1887 года, в действительности обрекало людей на вечную ссылку. Для всех этих несчастных далекая колония становилась местом, откуда не возвращаются.
Все дело в том, что закон от 30 мая 1854 года об отбывании каторжных работ содержал параграф, на который суды чаще всего не обращали внимания, хотя он в ряде случаев поразительным образом отягчал вынесенный приговор. Этот параграф гласил: «Всем ссыльным, после отбытия наказания, предписывается селиться в колонии для уголовных преступников на срок, равный назначенному приговором (если он составляет меньше восьми лет), и пожизненново всех остальных случаях».
Таким образом, осужденный на пять лет проводил десять лет жизни в условиях, равносильных рабству. Для приговоренного к семи годам каторга, по существу, длилась четырнадцать лет. Тот, кому судом был назначен восьмилетний срок, становился рабом навсегда. Самовольная отлучка с места ссылки каралась возобновлением каторжных работ.
Между тем к восьми и более годам каторги приговаривались семьдесят пять процентов уголовных преступников; менее восьми лет получали двадцать пять процентов. Иначе говоря, в трех случаях из четырех люди были обречены на вечную ссылку.
Удивительно ли, что число побегов здесьчаще всего неудачныхросло день ото дня? Откуда взяться покорности судьбе там, где уже нет надежды?
С того самого дня, когда заключенный начинал отбывать наказание, им овладевало одно-единственное, всепоглощающее желание: вырваться на свободу! Попавший в неволю знал, что его плен не кончится никогда. Отныне онкак дикий зверь в клетке, ежесекундно ищущий лазейку, чтобы ускользнуть. Вот почему между ним и его стражами сразу же завязывалась борьбаглухая, беспрерывная, беспощадная.
Впрочем, когда, покинув нижнюю палубу корабля, арестант прибывал на гвианскую каторгу, или, если использовать модный сейчас эвфемизм, в «пенитенциарную колонию», он считал, что свобода уже близка.
Тут нет ни стен, ни окованных железом дверей, ни засовов, ни решеток, ни карцеров, как это обычно бывает в тюрьмах метрополии. Нет ни океанапростирающейся в бесконечность бездушной, приводящей в отчаяние громады вод, ни людоедов-канаков кошмара беглецов. Кругом, насколько хватает взгляда, простираются бескрайние леса, неисхоженные, неисследованные, в которых конечно же найдется надежное укрытиеповсюду зелень, цветы, рекикороче, сочетание полезного с приятным, удобного убежища и безопасности. Добавьте к этому беззлобную, почти отеческую охрану: ведь всего лишь один надзиратель сопровождает пятьдесят каторжников к затерянным в глубине тропической чащи лесным разработкам. Один-единственный, он управляет и баркасом с дюжиной галерников на веслах.