Schirwindt, стёртый с лица земли [calibre] - Ширвиндт Александр Анатольевич 14 стр.


Дальше события развивались так: Андрюша встал на стреме, обрушив всю мощь своего обая­ния на древнюю старушку-смотрительницу, а мы с академиком судорожно отрывали от пье­дестала макет блочной многоэтажной башни. Расчленив макет на составные и засунув блоки под рубашки и в брюки, мы мигнули подель­нику и, чинно полемизируя о судьбах совет­ской архитектуры, вынесли экспонат на волю.

Это было лет тридцать тому назад, но ду­маю, что до сих пор никто не хватился этого шедевра.

Так как художественный совет театра не подозревал о существовании выставки, макет, наспех склеенный Мессерером, был благо­склонно принят руководством, и через неко­торое время башня уже торчала на сцене теат­ра и имела вполне большой зрительский ус­пех вместе со спектаклем.

Но черт с ним, с творчеством. Дружить с Бо­рей необходимо, но трудно. Когда он встрево­жен, он совершенно теряет чувство юмора, к счастью, ненадолго, хотя встревожен он часто.

Белла непредсказуема. Самобытная внеш­няя красота и высокий талант редко совмести­мы. как хрестоматийные гений и злодейство. В этом контексте всегда вспоминают прекрас­нейшую Анну Андреевну Ахматову. Но наша лучше.

Белла непредсказуема. Самобытная внеш­няя красота и высокий талант редко совмести­мы. как хрестоматийные гений и злодейство. В этом контексте всегда вспоминают прекрас­нейшую Анну Андреевну Ахматову. Но наша лучше.

По сегодняшним компьютерным парамет­рам Белла монстр: она пишет письма, при­чем авторучкой. Письма эти наглядный пример изящной эпистолярной словесности.

Однажды я получил от нее письмо из Бот­кинской больницы:

«Мой дорогой, прекрасный Шура!

Зная твое великодушие, обращаюсь к тебе с причудливой просьбой, обещая впредь исполнять любые твои желания, прихоти и капризы, даже если они будут загадочнее моего послания.

Но тебе во мне какая нужда, а твое ве­личественное и многославное обаяние влияет если не на самого доктора Боткина, то на угодья его больницы несомненно, о прочих жертвах твоего образа и говорить излишне.

Нижайше прошу: перепиши своей рукой посылаемый мною текст, приложи к нему любую твою фотографию с надписью: «Анд­рею привет и пожелание наилучших успе­хов». Сему Андрею пятнадцать лет, а мама его мой любимый лечащий врач, под чьей нежной опекой я совершенствую несвежее здо­ровье, в оставшееся время пописывая множе­ство вздора, составившего две новые книжки».

И так далее.

Она сердобольна и отзывчива. Любит толь­ко тех, кого любит. Ах, если бы записать все эпитеты, которыми награждала Беллочку по­койная подруга моей мамы Анастасия Иванов­на Цветаева!

Белла монументально смела и стойка. Впе­чатление наивной беззащитности, воздушно­сти и отрешенности от повседневного бытия усугубляет точность хладнокровно-безжа­лостных и подчас убийственных оценок Так, например, рассуждая об опасности грядуще­го, она вздыхает: «Чтоб в нашу безответную посмертность пытливо не проник Виталий Вульф».

Или, когда генерал Лебедь стал губернато­ром, она горестно произнесла: «Бедный Ле­бедь! Теперь ему предстоит пройти путь от Одетты до Одиллии».

Я люблю их нежно, но редко, так как Борис Асафович все время обижается, и поэтому лю­бовь у нас, как мое сердце, с перебоями.



Эрнст Неизвестный как-то заметил, что если мощность накала лампочки принято изме­рять в ваттах, то мощность таланта следует из­мерять в «моцартах».

Надо успеть сказать слова о Моцартах, ушедших из жизни. Из моей, из жизни народа этой подозрительно сальериевской эпохи...

Слава Федоров... Что это за инопланетянин, посетивший наш сдувающийся земной шарик?

Сел писать и начал фантазировать... Предположим, я не знаком с Федоровым. Не знаю кто он и чем занимается. Мы с женой случай­но свалились ему и Ирэн на голову из вирту­альной действительности. И они нас госте­приимно пригласили к себе в Славино.

Дальше документально. На развилке Дмит­ровского шоссе и какой-то полуасфальтированной дороги нас поджидает, чтобы не за­блудились, серебристый «Мерседес». В нем, на переднем сиденье, просто невероятная кра­савица лоллобриджидовского типа, а за ру­лем плотно сбитый мужчина с ежиком во­лос, как будто специально выращенным под цвет «Мерседеса». Разворот... и машина улета­ет со скоростью 140 километров в час. Ну и ас у нее в водителях!

Подкатив к усадьбе, моментально попада­ем к накрытому на веранде столу с натураль­ной водой, натуральной закуской и абсолют­но натуральной водкой. «Водитель» выпивает с гостем, и гость понимает, что функции пер­вого на шоферской профессии не кончаются.

«В путь!» говорит хозяйка, и «водитель» выкатывает из гаража свежий 750-кубовый мотоцикл. Красавица садится позади в седло, и с той же мерседесовской скоростью мы мчимся по шикарным «троекуровским» владе­ниям.

«Ага! догадывается гость. Это ее экспе­риментальное помещичье хозяйство, а мото­циклист управляющий».

Домчались до молокозавода. Выбегают бе­локрахмальные дамы со свежим творогом, сметаной, молоком, дают с собой. На горизон­те в стиле Коро вырисовывается ухоженное стадо коров. Крахмальные дамы, провожая нас, кланяются «мотоциклисту» в пояс. «Кре­постные, думает гость. Хотя нет, общают­ся вольно, смотрят влюбленно и искренне». Подъезжает «газик» с тремя офицерами. Они выходят, отдают честь «управляющему», бла­годарят за что-то, о чем-то просят. «Охрана, почти уверен приезжий. А может, и под­шефная воинская часть».

Едем дальше. Шикарная конюшня: мудрые, немолодые, но чистейших кровей лошади. Многих из них гость в прошлом завсегдатай ипподрома узнает в лицо. Они его нет.

Едем дальше. Шикарная конюшня: мудрые, немолодые, но чистейших кровей лошади. Многих из них гость в прошлом завсегдатай ипподрома узнает в лицо. Они его нет.

«Управляющий» показывает своего люби­мого коня. «Так это конюх!» догадывается гость. Нет, опять не угадал.

Дальше путь идет по-над коттеджным по­селком, где интеллигентные аборигены копа­ются на приусадебных грядках. Все в пояс кла­няются «конюху» и машут красавице рукой. Фантасмагория продолжается: милый священ­ник около уютной церквушки кланяется «мо­тоциклисту» как самому патриарху. Огром­ный гостинично-бильярдный комплекс, где идут строительные работы, замирает при подъезде нашей кавалькады. Вертолетная пло­щадка будь она трижды проклята! и вот мы уже взмываем над водохранилищем, и «мо­тоциклист-вертолетчик» показывает владения с высоты птичьего полета.

А тихим вечером он потчует гостей в уют­ной беседке на берегу. Где-то вдали земснаряд чистит дно водохранилища, шкворчат на огне только-только выловленные карпы. Водка по-прежнему хороша, мягко струится свет с экрана видеомагнитофона... а «мотоциклист» внимательно и очень по-детски, очевидно, в сотый раз смотрит фильм о микрохирургии глаза, иногда поглядывая на реакцию гос­тей.

«Ах! восклицает виртуальный гость. - А «мотоциклист»-то еще и глазной хирург!»


Сам я знаю о проблемах, которые может доставить болезнь глаз, не понаслышке. Моя мать под старость провела долгие годы в пол­ной слепоте, потому для меня слово «глаз» ска­зано с какой-то мистической неприкосновенностыо и опасностью. Близко к нашим глазам, как и к душе, можно допускать только гениев, обладающих, наверное, таким титаническим талантом и темпераментом, каким обладал Слава. Мать, к сожалению, не дожила до опе­рации у Славы. И я не смог воспользоваться его приказом: «Приходи ко мне, будешь жить без очков».

Прооперировался у его ученика.



Никак не мог подступиться к чистому листу, чтобы начать писать о Смоктуновском, ибо представляешь себе глобальность фигуры и количество эпитетов, нарисованных на этой личности. Поэтому, покопавшись в выгреб­ной яме своей эрудиции, отрыл эпизод био­графии Иннокентия Михайловича, мало кому известный. Это было тогда, когда словосочетание «со­вместное производство» приводило в трепет советскую актерскую особь.

Итальянский кинорежиссер Джорджио Ферраро элегантный и денежный русско­язычный выпускник ВГИКа пробил проект совместного советско-итальянского фильма «Осада Венеции», в основе сюжета которого лежал якобы исторический факт: за молодой и дико богатой венецианской красавицей-вдовой бросилось в погоню несколько отчаян­ных ловеласов, и среди них был лихой рус­ский граф. Джорджио, как иногородний ре­жиссер, знал из советских артистов только троих Смоктуновского, потому что он Смоктуновский, Ларионова, который проник на мировые экраны при помощи Никиты Ми­халкова, и меня, потому что когда-то нас по­знакомил Андрей Миронов и мы даже были его гостями в Риме во время гастролей театра. Так как фильм планировался совместный, то, естественно, необходим был некоторый про­цент наших актеров. Молодого распутного графа никто из вышеназванных актеров иг­рать уже не мог его доверили Саше Абдуло­ву по нескольким компетентным рекоменда­циям, а нам уготовили страшную миссию троих инквизиторов, следящих за героиней, допрашивающих и мучающих ее всячески. Поскольку инквизиторского опыта у нас не было, мы играли эдакую «тройку» ВЧК, но в ба­лахонах-рясах и длинных пудреных париках. Рассказываю об этом подробно, потому что фильма никто не видел и, боюсь, теперь уже вряд ли кто-нибудь увидит.

Сомнений перед съемками у «инквизито­ров» возникло масса. Во-первых, пытать ге­роиню надо было на английском языке. Во-вторых, требовалось освободиться на пару месяцев от других актерских обязанностей, что с трудом получалось при различных рабо­чих графиках «инквизиторов». Но Иннокен­тий Михайлович первый инквизитор, как было обозначено в сценарии, сказал нам, что Венеция дается человеку один раз, что английский он немного знает, что Ларионов моментально схватывает мелодику любого языка, а что с этим (мною) языковым дебилом они вдвоем справятся.

«Потом, не надо забывать, инквизитор­ским шепотом произнес первый, итальян­ская сторона намекнула на валютное возна­граждение». Последнее произносилось с ог­лядкой и в дальнем углу помещения, где сомневались будущие инквизиторы. И, встав под смоктуновские знамена, мы начали укла­дывать чемоданы.

Перед выездом в Венецию оказалось, что договор с нами все же подписывает «Мос­фильм», так как мы советская сторона, и долларовая часть гонорара зависла где-то на горизонте, а чемоданы вовсе не пригодились, поскольку Венецию в чистом виде воздвигли на плешке за гаражами «Мосфильма» Вене­цию настоящую, с каналами и дворцами. В об­щем, мы и ахнуть не успели, как уже плыли в гондоле в сторону Ленинского проспекта.

Я не устаю поражаться способности больших актеров делать любую работу как главную, уметь сосредотачиваться на каждой мелочи до конца и не стесняться своего трудолюбия. Вот снимают нас, инквизиторов, в сандуновских банях. Три голых инквизитора, воображая себя лежащими в каких-то серных термах, расслабляются перед очередным раундом допросов. Профессиональные банщики-массажисты из Сандунов с лицами, очень отдаленно напоминающими итальянских дожей, упорно трудятся над нашими телами. Дубль! Еще дубль! Жарко, потно, но не смешно. Наконец первый инквизитор вскакивает со своего мраморного ложа и с криком «Да не так!» оказывается у меня на спине и под овации совместного производства исполняет на мне какой-то жуткий танец-аттракцион, крича при этом: «Снимайте, снимайте!» Так что, если кому-нибудь посчастливится увидеть кинофильм «Осада Венеции», знайте, что в эпизоде «Баня» ноги, танцующие на моей мыльной спине, принадлежат великому (вот не удержался от эпитета, но в данном случае он необходим) актеру.

Назад Дальше