Но я ее перебил:
– Чего-то я не уверен, что ЦРУ насильно их в Штаты привозит. Похищать, перевозить через границы, и не одного-двух, десятки, а то и сотни. – Я в сомнении покачал головой. – Маловероятно.
– То-то и оно, – поддакнула мне киоскерша. – Этот человек говорил, что это наши сами мужиков воруют. – Тут я изобразил изумление на своем лице. – Он сказал, что это силовые органы их похищают, чтобы потом на черных свалить.
– На черных? – переспросил я.
– Ну да, на всяких горных, – пояснила киоскерша. – Что это, мол, их работа. Чтобы повод был… Понимаете?
Но я не понимал:
– И куда же их тогда девают? Неужели убивают?
– Ты что, – замахала она на меня руками. – Как это можно мужиков убивать? Нет, свозят их в специальный центр, и они там разрабатывают для страны всякое-разное: оружие, компьютеры, телевизионные передачи.
– А где этот центр, на Колыме, что ли? – вспомнил я недалекое печальное прошлое.
– Ты чего, сынок. На какой Колыме? Под Москвой специальный центр строят. Не то Сколково, не то Пулково называется. Вот туда их и свозят. Да и то, пусть работают на благо отчизне.
– Плохо в это верится, – покачал я головой. – Чтобы насильно свозили. Рано или поздно все равно откроется. Да и зачем насильно? Предложили бы хорошие условия, зарплату, свободу для творчества, мы бы сами туда переехали. Недалеко ведь, под Москвой.
– Ну, не знаю, – согласилась со мной киоскерша. И тут до нее дошло: – А чего, ты тоже мужик, что ли?
Я понял, что проговорился. А напрасно. Ситуация, похоже, для нас, мужиков, ненадежная. В памяти сразу возник человек в спортивной куртке с рыжеватой щетиной, иномарка с затемненными окнами, от которых меня увезла прочь моя плеврита.
– Нет, какой я мужик, – пожал я беспечно плечами. – Я лунатик. Нас, лунатиков, всегда с мужиками путают.
– Ну да, ну да, – закивала головой киоскерша. Ее интерес ко мне сразу остыл.
Я шел вдоль по улице в поисках телефона-автомата, на ходу перелистывая журнал «Мужское Братство».
«Механические часы ручной сборки всегда надежнее и точнее. Да и стоят дороже», – гласил заголовок на первой странице.
«Рудимент или атавизм?» – задавал вопрос доктор философских наук Нихфраузен, сам, судя по фотографии, мужик.
Я пролистал несколько страниц. Ага, а вот и интервью с моим дружком Саней Рейном. Значит, я сразу могу сделать два важных вывода. Во-первых, он либо переместился вместе со мной, либо находился здесь всегда, в своей другой, параллельной жизни. Это и надо узнать, если удастся с ним встретиться.
Во-вторых, он по-прежнему мужик, раз печатается в глянце «Мужское Братство». В-третьих, он по-прежнему занимается телевидением и кино, режиссер или продюсер, я точно не знал, главное, что его судьба здесь не изменилась – кем он должен быть, тем и стал.
Впрочем, хватит догадок и предположений, пора было почитать интервью. Называлась статья достаточно двусмысленно:
«На каждый вкус не угодишь. Или все-таки угодишь?».
Первый вопрос журналистки:
«Александр, вечный вопрос для человека, посвятившего жизнь искусству: должны ли вы ориентироваться на большинство, то есть на пчелок и психов, или должны подключать все многопольные слои зрителей?»
«Как известно, – отвечал мой товарищ по старой, упрощенной, двупольной жизни, – потребности отдельных полов могут весьма сильно различаться. Это означает, что и вкусы различаются тоже. Конечно, можно ориентироваться на подавляющую часть аудитории, на большинство, иными словами. А для половых меньшинств создавать параллельные спутниковые программы. Но мы пошли по иному пути. Мы в студии «Мотор 16» считаем, что настоящее искусство выходит за рамки отдельного пола. Мы считаем, что настоящее искусство всегда многопольно.
Возьмите, например, Толстого. Да, Анна Каренина выведена, безусловно, как «пещерный», «гормональный» образ, но это не означает, что ее судьба может оставить кого-либо равнодушным. Независимо от половой принадлежности читателя. А Достоевский, например, вообще не определял пол своих героев. И думаю, умышленно. Пойдите, догадайтесь: кем был князь Мышкин? Не понятно, не известно, автор этого не уточнил. Наверняка умышленно. Псих он, или придурок, или лунатик? А может быть, и химик? Или энергетик? Но, как выясняется, это и не важно. Главное, чтобы искусство трогало за душу, чтобы читатель, а в нашем случае зритель, ассоциировал себя с героем, стал его частью.
Вообще, если воспринимать жизнь творчески, 16-полье – не преграда для настоящего художника, а наоборот, возможность для еще более полного самовыражения. Выйти за границы конкретного, узкого, стать и психом, и буравчиком, и придурком, и даже релятивистом – всеми одновременно… Да, я не оговорился, и релятивистом в том числе. И при этом оставаться мужиком – вот задача истинного творца».
Где-то я уже читал подобное, – подумал я, – и про аудиторию, и про выход за рамки, про настоящего художника. Похоже, независимо от количества полов в мире, тематика не особенно меняется. Впрочем, про князя Мышкина подмечено метко, я никогда в таком неожиданном ракурсе о нем не думал.
Я перевернул страницу. На целом развороте была размещена яркая реклама: «Любая механика требует профилактики – Виагра по самым низким ценам!» – прошивали разворот красочные, наборные буквы. А потом ниже: «Смазывай, чтобы не заржавело». Я поморщился: как-то после рассуждений об искусстве и творчестве – слишком резкий переход.
Я подошел к большому торговому центру, здесь уж наверняка должен был находиться телефон-автомат. И действительно, я нашел его на первом этаже, чуть правее входа в магазин игрушек. Интересно бы посмотреть: в какие игры играют многопольные дети? – подумал я. В те же, привычные, в какие я играл, или у них для каждого пола свои игрушки. У нас ведь тоже куклы были для девочек, пистолеты и машинки – для мальчиков. Впрочем, времени на магазин сейчас не оставалось. Как-нибудь в другой раз, решил я.
Я пошел к телефону, вставил в прорезь карточку, набрал Сашин номер, я помнил его по памяти. Вскоре в трубке раздался его жизнерадостный голос с характерной неброской хрипотцой. Я сразу узнал его: конечно, этот голос никому другому принадлежать не мог, только ветреному, неразборчивому в связях, любимчику женщин Сане Рейну.
– Привет, Сань, – проговорил я на правах старого товарища. – Как дела, старикашка? Как поживаешь?
Небольшая пауза в ответ, потом немного неуверенное:
– Чего-то я с ходу не врубаюсь. Не узнаю. Ты кто?
– Иван. Иван Гольдин, – представился я. Хотя в принципе мог и не представляться, обычно он меня узнавал по голосу так же безошибочно, как и я его.
– Иван? Какой Иван? Мы знакомы?
Вот я и попал впросак. Оказывается, он меня не знает. Выходит, он не перемещался вместе со мной, он всегда здесь находился. И при этом был все тем же Саней Рейном, с той же самой кинематографической профессией, с тем же самым голосом, даже с тем же номером телефона. Впрочем, времени для рассуждений у меня не оставалось, надо было выпутываться из создавшейся деликатной ситуации.
– Мы знакомы, но заочно, – сделал я первый обманный ход. – Я редактор журнала «Мужское Братство». Мы только что поместили интервью с вами, я его прочитал и хотел бы с вами встретиться.
– Зачем? – В Санином голосе по-прежнему звучала настороженность.
– Понимаете, мне очень понравились ваши мысли. Рассуждения об искусстве, о кинематографе, о выборе аудитории, о том, что художник не должен от нее зависеть, не должен идти на поводу… Глубоко вы проникли в тему. Вот я читаю и думаю: а не устроить ли нам целую серию интервью, скажем, на двенадцать номеров? Чтобы вы имели возможность поговорить не только о творчестве, а рассмотреть и другие аспекты нашей жизни. Уверен, читателю «Мужского Братства» будет интересно. А тиражи нашего журнала, как вы знаете, растут как на дрожжах. Всех интересует наш мужицкий взгляд на жизнь.
Саша молчал, не возражал, и я подвел черту:
– Обычно интервью журналисты проводят, а затем материалы для меня готовят. Но у нас проект непростой: передать ваше мировоззрение, ваше видение мира требует большего, чем просто вопросы задавать. Поэтому я и думаю, а не взяться ли мне самому.
– Значит, на двенадцать номеров, говорите, – повторил за мной Рейн уже успокоенным голосом. – Что же, это интересно. И когда начнем?
– Да хоть сейчас. Чего тянуть. Я могу подъехать к вам в течение получаса. Сядем где-нибудь в кафе, побеседуем. А через три дня я вам материалы передам для вычитки.
– Прямо сейчас? – повторил за мной Саня. – Вообще-то у меня дела, встреча. Ну, хорошо, я смогу ее перенести ради такого дела. Знаете «Кофеманию» у Консерватории? Давайте в ней через сорок минут.
Конечно, я знал «Кофеманию». Мы в ней сиживали с Саней не раз в двупольном нашем мире, рассматривая всяких гламурных девушек, которые туда по вечерам залетали. Некоторые из них оказывались ближе к ночи в постели все того же Саши Рейна.
Дорога до Консерватории как раз заняла около получаса. Я дошел до Садового, перешел по подземному переходу на противоположную сторону, завернул направо до Никитской, до нее оставалось метров триста, не больше. А по Никитской дойти до Консерватории еще минут пятнадцать, двадцать. Эта многопольная Москва полностью повторяла Москву из моего прежнего, двуполого мира – те же опрятные, покрашенные либо в светло-голубое, либо в светло-желтое особнячки, скромные, будто специально забившиеся в самые укромные уголки церквушки. Видимо, от этого мне стало привычно, комфортно и даже спокойно на душе. Конечно, я не забыл об опасности – в принципе мой собственный дом находился совсем недалеко. Но почему-то я был уверен, что мне повезет и я не наткнусь на недавних моих преследователей.
Сашу Рейна я заметил издалека – он расположился на улице за столиком, возвышаясь своей пышной кучерявой шевелюрой. Я подошел, представился:
– Иван, из «Братства…», главный редактор.
– Самый главный? – пошутил Саша.
Нет, он не узнавал меня. Значит, теперь можно было сказать с полной уверенностью: он не переместился вместе со мной, он находился в этом многополом мире всегда. А в том, двуполом мире существовал другой Саша Рейн, параллельный, так сказать, – точно такой же, но другой.
И вдруг меня пронзило: я и попал в самый настоящий параллельный мир. Я ведь читал, что современная физика предполагает наличие параллельных миров, у них даже несколько теорий на эту тему имеется. Впрочем, сейчас было не время и не место для отвлеченных рассуждений, сейчас надо было концентрироваться на Сане.
– Главнее не бывает, – ответил я игривостью на игривость, и Саша, как ему и полагалось, заржал обаятельным, зажигательным смехом.
Я заказал себе кофе, от Сашиного же стакана, несмотря на ранний еще день, исходил дымный, душный запах заморского скотча, я склонился над столом, расчленив разделяющее нас расстояние пополам, заглянул ему в глаза.
– Александр, сначала, как говорится, без протокола, чтобы нащупать общую для нас территорию. – Он закивал, соглашаясь. – Вот скажите, за вами, как вы наверняка слышали, укрепилась репутация… – я чуть было не сказал «бабника». «Двупольное» слово уже почти выпорхнуло, я удержал его на самом выдохе. – …Репутация ловеласа. Вы знаете, конечно, что о вас пишут порой, говорят. У меня даже сложилось впечатление, что вы умышленно поддерживаете это представление. Работаете, так сказать, на образ.
Я заметил, как Сашины глаза чуть сузились, теперь они вглядывались в меня более внимательно.
– А вы, я смотрю, перед нашей встречей поработали на совесть. Материалом владеете.
Я лишь скромно кивнул. Не объяснять же ему, что в том, другом, двуполом мире у меня было много месяцев и лет, чтобы овладеть материалом.
– Вот я и хочу спросить: исходя из вашего опыта, кто из полов вам в большей степени симпатичен? У вас есть предпочтения? Или вы какой-то пол все-таки дискриминируете? – И я первым засмеялся, пытаясь растопить, расслабить атмосферу.
– В каком смысле? – не понял Саша или сделал вид, что не понял.
– Как в каком? В том самом, в сексуальном, конечно, – уточнил я и тут же оговорился: – Обещаю, что ничего из сказанного сегодня без вашего одобрения напечатано не будет.
Теперь уже густой Сашин смех разлетелся по улице.
– Никого я не дискриминирую, ни сексуально, ни не сексуально. Если найти правильный подход к человеку, то любой, независимо от половой принадлежности, может оказаться абсолютно восхитительным.
– Александр, – я протянул руку, дотронулся до его предплечья, это движение, как известно, предполагает доверительность, – мы же договорились, что без протокола… Оставьте политическую корректность для другого, более официального случая… Мы с вами мужики, мы отлично понимаем, что все одинаковыми быть не могут, что это противоречит природе, именно для того она и создала нас разными, чтобы мы отличались. В различии наша сила и заключается. В различии, а не в однообразии.
– А вы не похожи на обычного журналиста, – после паузы сделал вывод Саша. – Что-то в вас есть особенное, не типичное. Почему-то вы вызываете доверие. Даже не знаю почему, но мне, например, вообще хочется вас звать на «ты».
– И замечательно, – подхватил я. – Давай перейдем на «ты». Кто знает, может быть, в другой, параллельной жизни мы уже давно на «ты».
Он улыбнулся вслед за мной, закачал головой, поддакивая. А я подумал, что симпатия, видимо, не ограничена рамками одного мира. Симпатия, как и любовь, фатальна, она предопределена и тоже может успешно перекочевывать из одного пространства в другое.
– Значит, ты, Вань, интересуешься, с кем трахаться лучше всего? – сразу сменил тон и терминологию мой собеседник, теперь он полностью совпадал с тем, другим Саней Рейном. – А сам, что ли, для себя еще не решил? Они же на нас, на мужиков, как пчелки на нектар слетаются. Все слетаются, без исключения. А ты мужик отчетливый, от тебя за версту мужиковатостью несет. Сам наверняка не хуже моего в вопросе разбираешься.
– Конечно, у меня есть собственное мнение, – снова соврал я. – Но меня твое интересует. К тому же у тебя, Саш, наверняка выборка больше. В смысле, сексуальный опыт. Смотри, как ты быстро во мне мужиковатость разглядел. А я, например, не всегда с ходу могу половую принадлежность определить.
Рейн вылупил на меня глаза:
– Ты шутишь?
– Нисколько, – покачал я головой. – А ты чего, сразу можешь отличить психа от энергетика?
– Конечно. Вообще без проблем. Я их всех с пол-оборота отличаю. А как их можно спутать? Они же такие разные.
Теперь вслед за Саней удивился я:
– И как ты их различаешь? По каким признакам? Мой новоявленный товарищ (он же староявленный товарищ) задумался. Потом начал, но не совсем уверенно:
– Да ни по каким признакам. Чувство у меня такое шестое. Веет от них по-разному. Понимаешь, вайб от всех отчетливо разный идет. Неужели сам не чувствуешь?
– Не всегда, – сознался я. – Вот, например, я точно не знаю, какого пола эти ребята… там… на самом верху. – Я крутанул глазами, указывая ими наверх. – Слухи, конечно, всякие ходят, но точно не знаю.
Сашина физиономия чуть скисла, из нее тотчас улетучился налет нахрапистой самоуверенности.
– Тебе же известно, что об этом открыто не принято говорить. Не поощряется. Особенно с вами, журналистами.
– Но у нас же строго конфиденциально, – заверил я. – Ты же понимаешь, что дальше меня никуда не пойдет. Я обещаю.
Я знал, что Саня свои мысли, даже самые сокровенные, удерживает с трудом. Особенно от меня. Вот и сейчас он не удержал.
– Ладно, тебе, Вань, скажу. Эти, конечно, настойчиво под мужиков косят… Но все нормальные люди-то понимают… Ты ведь тоже наверняка сам догадываешься. Не можешь не догадываться.
Тут я подумал, что совсем не разбираюсь в текущей политической ситуации в их многопольном мире: запараллелился ли руководящий состав государства, как, например, сам Саня Рейн, или нет? Да и вообще, соответствует ли их государственное устройство тому самому, из которого я вышел? Может, у них здесь по-другому? В любом случае я решил политическую тему не развивать. В конце концов, кого она волнует? Вместо политической я вернулся к единственно важной теме – сексуальной.