Плачет декан или просто кашель у него такой, будто плачь, было непонятно. Майор молчал. Студенты молчали тоже. Никто просто ещё не понял, что здесь и сейчас в сапогах и майорских петлицах за ними пришла Судьба. А может, просто никак не могли сообразить, в каком месте алфавита находится буква, с которой начинается их фамилия, и в какую из дверей им теперь нужно входить…
Евгений Иванович проснулся. Шея его от долгого лежания на плоской вагонной подушке ныла необычайно, отдавая при каждом повороте головы в затылок. Поезд катился небыстро, вагон легонько раскачивало, и Евгений Иванович подумал, не поспать ли ему ещё, но потом всё же решил, что уже хватит, и свесил голову со своей верхней полки вниз, чтобы оценить обстановку. Внизу болтали, видимо севшие где-то ночью, двое молодых мужчин (военный и штатский) и женщина от тридцати с хвостом до сорока с хвостиком. Довольно пикантная.
Евгений Иванович сразу понял, что в купе происходит поединок (ну, как было не понять с его-то опытом). С деланным усилием он спустился вниз, поздоровался с соседями, взял со своей полки полотенце и мыльно-рыльные принадлежности и пошёл по качающемуся коридору в самый конец вагона. Отстояв небольшую очередь в туалет, он умылся, выкурил в тамбуре сигаретку (на сегодня первую и потому самую приятную), проследовал в другой конец вагона, заглянул к полной, обвешанной дешёвыми цацками проводнице, и попросил стакан чаю. После чего вернулся в своё купе.
Вербальная битва за даму к его приходу была в разгаре. Каждый из кавалеров спешил поведать что-нибудь смешное, при этом упаси господи, не похабное, и, уж конечно, без использования нецензурной лексики. Расклад был таков: военный – крупный мужчина северо-славянской внешности – давал штатскому сто очков вперёд в смысле экстерьера, но этим все его преимущества и заканчивались. Штатский – бородатый шатен в очках – хоть и был гораздо субтильнее своего соперника, благодаря лучше подвешенному языку лидировал.
Евгений Иванович не стал забираться обратно наверх, а уселся на нижнюю полку, рядом с военным, предварительно слегка откинув уголок застеленного матраца. Такое его поведение вызвало небольшое замешательство среди дуэлянтов. Некоторое время оба молча оценивали нового попутчика, но, решив, что как соперник он не представляет никакой опасности, продолжили.
– Ехали мы как-то с полигона в вагоне СВ с гэдээровскими немцами, – нарушил неловкую тишину штатский, – да ещё в таком странном, что там купе, которые в середине вагона – с душем, а по краям – без. Мы как раз в середине ехали, а немцы в самом крайнем, у туалета. Так вот, заходит один из них как-то к нам в купе, тычет пальцем в моего напарника, Тимура, и говорит: – «Дженебеков? Астронавт?» А я ему: – «Найн, камрад. Хабибулин! Инженер!» Немец так и выпал – думал, что в купе с душем у нас может только космонавт ездить, представляете?
Дамочка благосклонно хихикнула, военный насупился.
– А вот у нас в полку случай был… – начал он, но Евгений Иванович не дослушал.
«Да не нужна она тут никому, просто каждый не хочет, чтобы она досталась соседу», – подумал он и вышел из купе в коридор. За закрытой дверью послышался хохот военного, вызванный, по-видимому, его же собственной шуткой.
Евгений Иванович устроился у окна и стал смотреть на мелькающую за окном листву. С каждым километром её становилось всё больше, а это означало, что поезд, в котором он ехал, уносил его всё дальше на Север, в Россию, оставляя далеко позади казахские степи, привозную воду, полигон, подземные сооружения, которые он проектировал, а заодно и его прежнюю жизнь.
Ему был пятьдесят один год. Два месяца назад он начал свою жизнь заново. Точнее, его жизнь сама по себе началась заново. Теперь, по прошествии этих самых двух месяцев, он совершенно чётко понимал, что всё, произошедшее с ним, не его натруженных, с длинными, как у пианиста пальцами, рук дело, а неких одушевлённых обстоятельств, которые ловко разыграли свою партию на его судьбе и после куда-то бесследно исчезли.
– Теперь ведь и виноватых не найдёшь, – незаметно для себя озвучил Евгений Иванович свою последнюю мысль.
– Ай, бросьте. Их ведь нет никогда, виноватых-то, – ответила ему будто бы соткавшаяся из душноватого вагонного воздуха проводница, – ваш чай, гражданин.
Евгений Иванович расплатился медяками, принял у грудастой хозяйки вагона дымящийся стакан в дюралевом подстаканнике, отхлебнул по железнодорожному обыкновению переслащённого до невозможности чаю и решил пока не возвращаться в купе.
На душе у Евгения Ивановича вдруг стало тяжело. Он закрыл глаза, и ему почудилось, будто его сейчас что-то растягивает в разные стороны; словно невидимой лонжей прикреплён он ко всему тому, что осталось там, у него за спиной, и чем дальше увозит его поезд, тем туже натягивается лонжа, и сильнее давит грудь…
«Это якорь, – подумал Евгений Иванович, – в таких историях обязательно есть якорь».
И навалились на него битюгами воспоминания. Евгений Иванович увидел перепачканную шоколадом Татку, серьёзного не по годам Илью и с ними рядом Татьяну, в последнее время располневшую, но очень привлекательную ещё женщину. Ему вдруг захотелось схватить дочку, поднять выше головы – полетели, полетели, полетели…, затем сыграть партию в шахматы с Ильёй, нарочно ему проиграть, а после обсудить его мелкие школьные катастрофы, сплетни и слухи… да и Татьяну он был бы не прочь сейчас обнять за плечи, поцеловать в шею, там, где начинаются волосы, тёмные и вьющиеся, с редкой сединой, запустить в них пальцы…
Евгений Иванович открыл глаза.
«А что впереди? – подумал он. – Что, или кто, тащит меня вперёд? За тысячи километров с насиженного годами места от семьи, друзей и работы?»
Евгений Иванович попытался представить себе точку, к которой стремился, цель своего путешествия, но, не смог различить ничего кроме маловыразительной серой мути.
– Да вы зайдите в купе, что же вы в коридоре-то чай пьёте, – услышал он позади женский голос.
От неожиданности Евгений Иванович вздрогнул, но быстро взял себя в руки, когда понял, что обращается к нему его попутчица, она же предмет дуэли, которая зачем-то вышла в коридор.
– Благодарю, барышня, мне и здесь удобно, – сказал он как можно мягче, чуть понизив голос, – у вас там компания, не хочу мешать.
– Вы нам ни капельки не помешаете, честное слово. Да и… они мне смертельно надоели, оба, – сказала женщина, и устало добавила: – Болваны.
Теперь она показалась Евгению Ивановичу совсем другой. Там, в купе он успел отметить про себя её женские достоинства, но только теперь разглядел карие с искорками озорные глаза и несколько родинок слева, над верхней губой.
– Хотите, чтобы я вас украл? – спросил Евгений Иванович ещё мягче и ещё ниже.
– Пожалуй, – ответила женщина, для вида подумав, – но куда, простите, вы меня можете здесь украсть?
– В вагон ресторан, больше некуда.
– А как же эти? – она показала большим пальцем на закрытую дверь купе.
– Они нас не найдут. Слишком тупые.
– Ну, Максим, положим, не совсем уж тупой…
– Пиджак?
– Что? Ах, да, пиджак, а вот Палыч – сапог, то есть, майор, этот – дуб дубом, – женщина вдруг посерьёзнела. – А вы не боитесь, что они вас потом побьют?
– Боюсь, ещё как боюсь, но по закону котёнка Гава, вместе бояться интереснее.
Женщина улыбнулась, естественно и открыто, без провинциального бабского жеманства.
– Нина, – сказала она и протянула Евгению Ивановичу правую руку, на которой не было колец.
– Евгений Иванович, – ответил Евгений Иванович и чуть коснулся губами её пальцев.
У Нины начали розоветь щёки.
– Ну что, в бега? Время дорого! – сказал Евгений Иванович, косясь на дверь купе, готовую в любой момент открыться и явить в коридор кого-нибудь из дуэлянтов.
– В бега! – ответила его без пяти минут похищенная соседка.
Их и в правду не нашли, может, потому, что не искали вовсе. Остаток дороги они просидели в пустом вагоне ресторане, разговаривали и пили боржом. Точнее, говорил в основном Евгений Иванович.
Он не стал уподобляться молодым конкурентам, а напротив, завёл беседу о вещах серьёзных и даже грустных и трагических. Он рассказывал Нине про войну, ополчение, голод и госпиталь; про послевоенную неустроенность, комнату в коммуналке и одну пару штанов на все случаи; про Байконур, вагончики в степи и аварии первых пусков; про своих жён, про жизнь с ними и про неизбежное расставание… Он наговорил ей столько всего личного и даже интимного, чего никогда не позволял себе рассказывать даже близким знакомым (настоящих друзей у него не было), не то, что дорожным попутчикам.
Евгений Иванович не имел целью ни разжалобить Нину, ни тем более, её шокировать, просто ему захотелось обо всём этом с кем-то поговорить. Возможно, такое его настроение было следствием сегодняшнего сна, а, может, просто очередной попыткой во всём разобраться. Сколько уже у него было уже этих попыток! Нина, кажется, всё поняла и потому слушала молча и не перебивала.
Их совместное возвращение в купе не вызвало ничего кроме косых взглядов и громкого молчания дуэлянтов. Поезд нехотя подползал к перрону Павелецкого вокзала с опозданием примерно в полчаса, за которые Евгений Иванович про себя горячо благодарил машиниста, начальника поезда, Господа Бога и вкупе с ними всех работников МПС. Он был уверен, что это маленькое ж/д приключение закончится прямо на перроне, где бесследно растворились оба его соперника, но Нина предложила поехать к ней в Черёмушки. И он согласился.
3. Алексей Цейслер. Ссылка
Галине столько же лет, что и мне. У неё, как и у меня, за спиной пустой, развалившийся брак, неопределённость с настоящим и весьма туманные перспективы на будущее.
Мы учились в одном институте, но тогда я с ней знаком не был. Познакомились мы позже, в одних довольно тоскливых гостях. В ту самую минуту, как её увидел, я подумал, что парень, который исполняет роль её спутника, совсем для этого не годится, а, вот я, напротив, подхожу прекрасно. Тогда у меня ещё не было отчётливого плана, как я буду её отбивать, но намерение уже появилось.
Господи, он называл её: «Гала»! Нет, он не баловался живописью, и закрученных усов у него не было, просто называл так – и всё. Вообще-то, в чём-то этот местный Сальвадор был прав. Ей абсолютно не подходит ни Галя, ни тем более Галка.
Мы черти сколь лет периодически спим вместе, но мне так и не удалось отбить её до конца. После Сальвадора у неё появился толстый очкарик из «плешки», потом – молоденький батюшка, Алексий (интересно, чем они занимались в постели?), потом ещё кто-то, точно не помню, а потом она вышла замуж. Так что, я её всегда с кем-то делил. Поровну, не поровну – другой вопрос, главное, нас в постели всегда было трое. В фигуральном смысле, разумеется.
Галина сидит на кровати по-турецки, положив на ноги большую цветастую подушку, и курит. Я смотрю на неё полуоткрытым правым глазом, делая вид, что ещё сплю.
Она, конечно, здорово прибавила за последнее время. Как-то во всех местах сразу, даже веки и те, кажется, отяжелели. Это особенно заметно в постели. Она делает вид, что ей всё равно, но это не так. Её такое положение вещей бесит, как любую другую женщину. Я, тоже, уже не тростиночка, но до сих пор представляю себя высоким и худым парнем. Я умею себя обманывать. Это мой конёк.
Должно быть, раньше я любил Галину по-настоящему, возможно, люблю и сейчас. А может, просто привык. До такой степени, что почти о ней не думаю, когда мы не вместе. Сейчас я тоже думаю не о ней, а о себе, просто в её интерьере.
– Зачем ты пришёл? – спрашивает она, не глядя на меня.
– Я заблудился в метро, – отвечаю я, понимая, как это глупо звучит «заблудился в метро», хотя всё, что я говорю – чистая правда, – а когда выбрался на поверхность, смотрю, твой дом…
– И что ты там делал?
– Отмечал день рождения…
– Поздравляю.
– Спасибо.
Принимаю сидячее положение и пытаюсь её обнять, но она делает вялое движение плечом, показывая, что это ей уже не интересно. Боже мой, сколько у меня уже было вот таких вот пробуждений!
– В холодильнике, должно быть, что-то есть, – сообщает Галина и поворачивается ко мне спиной.
Медленно и нехотя вылезаю из кровати. Холодно. Иду на кухню, по дороге подбирая разбросанную одежду.
Говорят, отсутствие порядка у женщины на кухне свидетельствует о её расстроенной душевной организации. У Галины на кухне сущий бардак. Такой бардак, что она больше похожа на мою кухню, чем моя собственная. А ещё говорят, чем тоньше эта самая душевная организация, тем толще талия. Чёрт их всех разберёт…
Возвращаюсь в комнату с одной чашкой кофе. Галина опять сидит по-турецки и смотрит на меня с каким-то недоступным мужскому пониманию выражением своих карих, очень мягких глаз, которые никогда не блестят. Я уже не пытаюсь её понять – это глупо – достаточно того, что она открыла мне дверь, и мы вместе провели ночь. Она непонятно на меня смотрит, а я непонятно зачем ухожу обратно на кухню.
– Кстати, если тебе интересно, сегодня первое сентября, – бросает она мне вдогон.
Меня словно бьёт током: твою ж мать, первое сентября! Ну почему за тридцать первым августа всегда должно быть именно первое сентября!
В какой уже раз этот день подкрался ко мне незаметно, как пятиногий пёс. Опять этот чёртов день знаний, в который, по давней традиции преподаватели приносят друг другу глубокие соболезнования, налетел внезапно, без предупредительной вспышки в сознании, предвещающей что-то близкое и недоброе. И ведь вроде бы должен был уже выработаться условный рефлекс на связке: день рождения – первое сентября. Не тут то было. Не выработался, стервец. Каждый раз одно и тоже.
Вскакиваю с табурета и со скоростью, на которую способен разве что любовник за миг до прихода мужа, одеваюсь. Спустя десять секунд я уже на улице, несусь, словно опоздавший школьник.
Разумеется, вся кафедра уже в сборе. Только один я опоздал.
Грузный алкоголик в перепачканном пиджаке, крючковато возвышающийся над кучкой разнокалиберных лысин – заведующий кафедрой, профессор Красиков. Между прочим, с недавних пор мой научный руководитель. Он что-то бубнит себе под нос. Разумеется, никто его не слушает. Точнее, не вслушивается, и так понятно, о чём можно говорить на первом в учебном году заседании кафедры.
Я сажусь на последний свободный стул, позади Саши Гайворонского, который улыбается мне через плечо, мол, привет. Мы с ним тут одни не пенсионного возраста. Все остальные работают на кафедре с войны. Или, в крайнем случае, с Карибского кризиса.
Обвожу глазами рассевшееся вокруг уже ставшее родным полное собрание всевозможных видов научно-исследовательской импотенции. Здесь и старческая немочь, и врождённая неспособность, но чаще всего, приобретённая мозговая дисфункция – все стили и направления постсоветского научно-технического бессилия. Выбирай на вкус. Разве что профессор Цыплёнков, выделяющийся благородной полнотой и хорошим костюмом среди остальных малосимпатичных персонажей, ещё на что-то способен. Возможно даже на многое, мне судить сложно. При всём при этом, вся эта окаменелая братия имеет дипломы кандидатов, а некоторые даже докторов наук, а я…
– И последнее, – мямлит заведующий, – о планах кафедры на текущий учебный год…
Я его почти не слушаю. Про новые учебные программы и методические пособия, которые на самом деле старые, как экскременты Фомы Аквинского, слушать всё равно невозможно; но уж если он заговорил о планах, то довольно скоро доберётся до моей скромной персоны.