Россия и современный мир № 2 / 2017
Россия вчера, сегодня, завтра
Революция 1917 года в России: социально-экономические проблемы
М.И. ВоейковАннотация. В статье рассматриваются проблемы экономической интерпретации Великой Русской революции. Доказывается, что она в целом носила буржуазно-демократический характер, включала два этапа: февраль и октябрь. Никаких объективных оснований для объявления октябрьской революции социалистической не было, ибо капитализм в России к началу ХХ в. только начал складываться. Дальнейшее развитие страны проходило в рамках буржуазной стадии развития. Тем не менее революция означала переломный момент российской истории, переход от монархического государственного устройства к республиканскому.
Ключевые слова: Русская революция, капитализм, аграрный строй, община, товарное производство, рабочий класс, советская власть.
Воейков Михаил Илларионович – доктор экономических наук, профессор, заведующий сектором Института экономики РАН.
M.I. Voeykov. The Russian Revolution of 1917: The Socio-Economic Problems
Abstract. The article deals with the problems of economic interpretation of the Great Russian Revolution. It is proved that generally the Revolution was bourgeois-democratic and consisted of the two phases: February and October. There were no objective grounds to declare the October revolution as the socialist one, because capitalism in Russia had just begun to shape only by the beginning of the 20th century. Then the further growth of the country went on within the framework of the bourgeois stage of development. However, the revolution as a whole is of a great historical significance. The Revolution in Russian history indicated the turning point in transition from a monarchic state system to a republican one.
Keywords: The Russian revolution, capitalism, the agrarian system, the community, commodity production, the working class, the Soviet government.
Voeykov Michail Illarionovitch – Doctor of Economic sciences, Professor, Head of the section of The Institute of Economics, RAS.
100 лет назад царь Николай II отрекся от престола. Это стало кульминационным моментом Русской революции. Великая Российская (или Русская) революция, как бы к ней ни относиться, означала перелом в общественном развитии России. Нас учили, что в феврале 1917 г. произошла буржуазно-демократическая революция, а в октябре того же года – социалистическая, после которой началось и осуществилось строительство социалистического общества в нашей стране.
Более 70 лет в России существовал так называемый «государственный социализм» со всеми его плюсами и минусами. Корни его, несомненно, восходят к 1917 г., к характеру самой Русской революции. Следует оставить вне рассмотрения утверждения того рода, что революция в России была искусственно навязана русскому народу, что это была беда для России, что революция увела страну в сторону от мировой цивилизации. Конечно, ни один серьезный исследователь любого политического толка в любой стране мира так не считает. Вот что, например, пишет на этот счет американский историк Ричард Пайпс, который сам себя аттестует как «октябриста»: «Решения, принятые Николаем в августе 1915 года, сделали революцию практически неотвратимой». И несколько дальше: «К концу 1916 года оппозиционные настроения охватили и высшие военные круги, и высшую бюрократию, и даже великих князей, которые решили, как говорилось, “спасти монархию от монарха”. Россия еще не знала такого единения, а двор – такой изоляции. И революция 1917 года стала неизбежной…» [28, с. 257, 277].
Революции не могут быть кем-то придуманы, не могут быть искусственно вызваны или организованы, даже самыми сильными личностями или партиями. Революции – это спонтанный и закономерный этап естественного процесса исторического развития. Этап, к сожалению, малоприятный, но объективно неизбежный. Князь П.А. Кропоткин как-то сказал о русской революции 1917 г.: «Пережитая нами революция есть итог не усилий отдельных личностей, а явление стихийное – не зависящее от человеческой воли, а такое же природное явление, как тайфун, набегающий на берега Восточной Азии… Все мы – я в том числе – подготовили этот стихийный переворот. Но его же подготовили и все предшествующие революции 1789, 1848, 1871 годов, все писания якобинцев, социалистов, политиканов, все успехи науки, промышленности, искусства и т.д.» [19, с. 196]. Отметим здесь лишь одну тонкость. Революции, как правильно замечает П. Кропоткин, не зависят от человеческой воли, но совершаются через человеческие действия, посредством воли. Эту объективную неизбежность, выражающую себя через субъективную форму, некоторые наблюдатели не замечают, и форма часто принимается ими за содержание. Более проницательные наблюдатели думают иначе. Приведу лишь слова Н.А. Бердяева, который как бы специально отвечает многим сегодняшним недоброжелателям русской революции и русской общественной мысли: «Мне глубоко антипатична точка зрения слишком многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников, сами же они неизменно пребывают в правде и свете. Ответственны за революцию все, и более всего ответственны реакционные силы старого режима. Я давно считал революцию в России неизбежной и справедливой» [5, с. 226[. С этими словами, сказанными великим русским философом в конце жизни, можно лишь солидаризироваться.
Вместе с тем надо, наверное, ответить на вопрос, который сегодня муссируется среди некоторой части интеллигенции: что было бы с Россией, если бы не произошла или не удалась Русская революция? Думаю, что если бы в России в 1917 г. не совершилась революция и особенно ее октябрьский этап, Россия осталась бы слаборазвитой страной полуколониального типа с некоторым развитием крупной промышленности, с некоторыми элементами утонченной культуры узкого слоя населения, с глубокими корнями народной духовности, но и с малограмотной и нищей массой населения. Английский историк И. Дойчер пишет: «В эпоху последних Романовых великая империя была наполовину колонией. В руках западных держателей акций находилось 90% шахт России, 50% предприятий химической промышленности, свыше 40% металлургических и машиностроительных предприятий и 42% банковского капитала» [14, с. 170]. Примерно эти же цифры приводит и известный советский историк народного хозяйства П.И. Лященко. Иностранный капитал, непосредственно вложенный в отдельные отрасли, составлял к 1916–1917 гг.: горное дело – 91%, металлообработка – 42, текстильная промышленность – 28, химическая – 50, деревообработка – 37% [22, с. 380]. В 1914 г. внешний долг царской России, указывает Б.А. Хейфец, в 2,3 раза превышал внешний долг Индии и в 2,6 раза – Японии. «По размерам внешнего долга Россия была первой в мире» [36, с. 25]. Ясно, что Россия при этих условиях не могла бы и мечтать о месте второй сверхдержавы в мире.
Основной вопрос всей темы Великой российской революции состоит в выяснении того – сколько было революций: одна или две. В советский период утвердилось положение, что в феврале 1917 г. была буржуазно-демократическая революция, а в октябре того же года – пролетарская, социалистическая. Было как бы две революции. Это положение во многом сохранилось и до сего дня. Оно разделяет современное российское общество на две части: одни за буржуазную революцию, другие за социалистическую. Даже те, кто вообще отрицают значение и смысл русской революции, по сути дела принимают ее за социалистическую. Ибо не приемлют «социализм», под названием которого в ХХ в. сложился особый общественно-экономический строй в России. Но есть основания подвергнуть сомнению эту советскую догму. Указанные этапы можно различать хронологически и исторически, но политэкономически они сливаются в один процесс.
Это была одна Великая Российская революция с двумя этапами 1917 г., а заключительный ее этап приходится на 1920 г. – год окончания гражданской войны. Разделение революции на две с противоположными характеристиками не выдерживает критики ни с теоретической, ни с эмпирической стороны. Теоретически совершенно ясно, что за восемь месяцев между февралем и октябрем капитализм в России не мог развиться так, чтобы создать необходимые экономические предпосылки для социализма. Изучая же революцию эмпирически, понятно, что это была одна революция, но с двумя этапами. Сами участники и свидетели революции не превращали эти два этапа в принципиально различные революции. «Вся суть в том, – писал Л. Троцкий, – что Февральская революция была только оболочкой, в которой скрывалось ядро Октябрьской революции» [33, с. 24]. Это очень любопытная оговорка одного из ведущих деятелей большевистского руководства. Если Октябрьскую революцию трактовать как социалистическую, значит и Февральская, если она только оболочка, в существе своем была социалистической революцией. Но тогда – где и когда была буржуазная революция? Ведь не может же феодальное общество с фундаментом «первобытно-коммунистического характера» (по словам Ф. Энгельса) сразу перескочить к социалистической революции, пропустив буржуазную стадию развития.
Отказ от деления Русской революции 1917 г. на февральскую и октябрьскую как на две самостоятельные революции ведет к необходимости переосмысления утвердившихся представлений об их характере. Если мы имеем одну революцию, то, стало быть, сущность ее также едина. Возникает и другой вопрос. Если февральская революция была буржуазной, а с этим почти все согласны, то произошла она по общему правилу в начале становления капитализма, а не в конце. Значит, появляется проблема становления капитализма в России: был ли он и когда?
Известно, что формации за один год не образуются, это длительный процесс, занимающий столетия. Более того, капитализм после крестьянской реформы 1861 г. далеко не занял господствующего положения даже в промышленном секторе страны. Можно вполне утверждать, что всю вторую половину ХIХ в. экономические отношения даже в промышленности характеризовались полукрепостническим состоянием. Значит, период после Великой реформы 1861 г. ушел на то, чтобы сделать рабочих из крепостных действительными рабочими, продающими свою рабочую силу на свободном рынке труда.
Некоторые советские историки показали, что даже на промышленных предприятиях Урала к началу ХХ в. сохранялись некапиталистические уклады. Так, В.В. Адамов утверждал, что в этот период вся российская промышленность была многоукладна, что лишь в конце ХIХ – начале ХХ в. в прессе и литературе был поднят вопрос «о путях и средствах ликвидации крепостнических порядков и реорганизации промышленности Урала на капиталистических началах» [2, с. 252]. Надо сказать, что в начале ХХ в. на Урале концентрировалась существенная доля национального промышленного производства. Так, в 1910 г. из 173 действующих железоделательных предприятий страны 94 (или 54%) размещались на Урале. То есть более половины промышленных предприятий основного индустриального ядра (металлургия) даже в начале ХХ в. не были охвачены капиталистическими отношениями в точном и полном смысле этого слова.
У некоторых отечественных историков также можно обнаружить аналогичную позицию, но, что называется, читая между строк. Так, М.Я. Гефтер, анализируя дискуссию 1929 г. о финансовом капитале в России, отмечал, что в той дискуссии выяснялась внутренняя почва для появления «перезрелого капитализма» в стране, где, как пишет Гефтер, «еще не сложились окончательно или даже отсутствовали многие из основных условий для капитализма свободной конкуренции» [11, с. 85]. Однако такая позиция была редким исключением, к тому же глубоко замаскированным общепринятыми положениями и стандартными фразами. Известный французский историк Н. Верт по этому вопросу пишет: «Часто, вопреки собственным исследованиям, советские историки настойчиво утверждают, что отмена крепостного права, которую они называют “буржуазной реформой”, вызвала ускоренное развитие капитализма в деревне. Тем самым они лишь повторяют тезис Ленина, выдвинутый им в 1900 г. в работе “Развитие капитализма в России”. В действительности же, если принять во внимание те условия, при которых было уничтожено крепостное право, его отмена вовсе не способствовала развитию капитализма, а скорее укрепляла архаичные, можно сказать феодальные экономические структуры» [9, с. 13]. Думается, последнее утверждение французского историка малообоснованно. Все-таки, она их расшатывала. Но суть дела автор уловил верно: 1861 год еще не дал и не мог дать капитализма как господствующую форму производства в стране, хотя и открыл некоторую возможность такого развития.
Заметим, что нельзя говорить о господстве (не развитии, а именно господстве) капиталистического строя в России конца ХIХ в., не объяснив – куда девалась община. Ведь более 80% населения страны в начале ХХ в. составляло сельское население, и все или почти все это население было охвачено общинными и натуральными производственными отношениями. По имеющимся данным историков, 83,2% крестьянской земли в Европейской России в 1905 г. было в общинном пользовании. В этих условиях не было свободного товарного оборота земли и не было свободного рынка труда. Более того, как отмечают специалисты по аграрному вопросу России конца ХIХ в., несмотря на ускорение замены отработочной ренты на денежную, что могло бы свидетельствовать о проникновении товарных отношений в сельскохозяйственное производство, замена эта была лишь номинальной.
Столыпинские реформы начали процесс капитализации деревни, но и он не был ни последователен, ни закончен. По общему мнению специалистов, эти реформы потерпели поражение. А. Анфимов на основе тщательного анализа делает такой вывод: «Официальные государственные акты позволяют высказать утверждение, что столыпинский вариант земельной реформы в России потерпел крушение еще при жизни Столыпина» [3, с. 133]. Другой крупный отечественный историк И.Д. Ковальченко, который, заметим, по вопросу капитализации аграрной сферы придерживался противоположной позиции, тем не менее, проанализировав все современные «мифы и реальности» столыпинской реформы, приходит к тому же самому выводу: «Проведенный анализ показывает, что столыпинская аграрная реформа по сути провалилась еще до Первой мировой войны» [17, с. 485]. В связи с этим следует признать ничем не обоснованным и устаревшим мнение некоторых историков (как старых, так и новых), что «на основе столыпинской реформы ликвидируется поземельная община», высказанное еще в 1951 г. академиком Н.М. Дружининым. Это искусственное утверждение, как и многие другие такого же рода, высказывалось лишь с одной целью – показать или провозгласить (ибо доказать это было невозможно) высокую степень развития капиталистических отношений в России в начале ХХ в.
Итак, основное население страны жило в деревне и занималось сельским хозяйством, несмотря на бурное развитие промышленности. Некоторые историки упорно настаивают на утверждении, что и в аграрной сфере происходило интенсивное развитие капиталистических отношений. Действительно, такое развитие имело место. Однако показатели товарности крестьянского хозяйства свидетельствуют о преобладании натуральной формы производства. Так, известные историки-экономисты Н.Д. Кондратьев и П.И. Лященко дают примерно равный процент товарности сельскохозяйственной продукции в первом десятилетии ХХ в.: 33,3% [18, с. 101] и 26,0% [22, с. 279]. Причем последний автор отмечает, что середняки и бедняки, производя половину всего хлеба, давали лишь 14,7% его товарности. Иными словами, более 85% производства подавляющего большинства населения страны оказывалось натуральным. Анализ итогов Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 г. позволил Л.Н. Литошенко сделать вывод, что «в Европейской России капиталистически организованные хозяйства занимали не более 10% общей посевной площади» [21, с. 102]. Это резко контрастирует с бездоказательными утверждениями историков советской поры, что к середине ХIХ в. у нас существовало крестьянское хозяйство, «которое уже в значительной мере втянулось в товарное производство». Дореволюционная русская деревня, объединяющая абсолютное большинство населения страны и тем самым доминирующая во всех сферах русской жизни, была опутана не капиталистическими, а феодальными отношениями. И сегодня совершенно справедлив вывод П.И. Лященко, сделанный им еще более полувека назад: «Гвоздем аграрных отношений и через 40 лет после реформы, так же как и в 1861 г., оставалась борьба крестьянства против помещичьих латифундий» [22, с. 88].