Доктрина спасения - Кучевский Антон 2 стр.


Поодаль стоял Фирт, прижимая к груди увесистый мешок с деньгами. С ненавистью посмотрев на него, я добилась только надменной усмешки в свою сторону и издевательского поклона. Мужик, стоящий передо мной, отвесил мне такой удар, что я едва не полетела на землю снова.

– Сюда смотри, – резко приказал он. Я перевела взгляд на него, слегка наклонив голову. Силен. Даже не знаю, смогла бы я справиться с таким, будучи невредимой и не связанной, а уж сейчас и подавно нет.

Он еще несколько секунд глазел, затем неожиданно достал измятую бумажку. Розыскной плакат, насколько я могу судить по просвечивающимся линиям. Расправил его, некоторое время сличал, ухитрившись собрать толстую кожу на лбу в какое-то подобие задумчивой морщины, кивнул:

– Та самая. Проваливай, Фирт.

Тот молча поклонился и торопливо направился к воротам, тщательно сбитым из толстенных бревен. Кажется, такая заслонка может выдержать натиск небольшой армии.

Местность вокруг не шибко поражала разнообразием, напоминая то ли какую-то крепость, то ли тренировочный лагерь. Справа – небольшой донжон, сложенный из бледно-коричневых камней, от него в обе стороны устремляются высокие каменные же стены, пару дощатых бараков под ними, однако на заднем плане высится громада крепости. Рядом негромко похрюкивали свиньи (запас пищи?), роясь в жирной грязи в поисках чего-то съестного, а поодаль – соломенные чучела, с любовью к искусству нанизанные на колья. Из нескольких торчали стрелы.

– Морская… Ведьма, – словно выплюнул последнее слово мой новый знакомый. – Знаешь, куда тебя привезли?

– Свиньи, грязь, окружающие меня чванливые кретины… – сделала вид, что задумалась я. – Неужели это блистательное королевство Аргентау?

Иногда, конечно, лучше промолчать.

Тем не менее, умением промолчать в нужный момент я, увы, за двадцать с лишним лет не обзавелась. Вот только покажется, что умею держать язык за зубами, как вдруг вырвется… и тактичность однозначно не входит в число моих талантов. Надо будет все же поработать над собой – если, конечно, останусь в живых.

Били недолго, но от души. Я даже закрыться от тяжелых, окованных металлом сапог толком не могла – сказалась тяжелая дорога, голод, затекшие суставы и уже перенесенные побои. Один из ударов, особенно милостивый, окончательно погасил свет в непутевой ушастой голове.

Я пришла в сознание на вонючей соломенной подстилке, уткнувшись лицом в эту самую солому и переживая то ли кошмарный сон, то ли череду жизненных событий перед тем, как окончательно умереть. Во всяком случае, распухший и сломанный нос пытался сказать, что я отнюдь не в королевских палатах, единственный худо-бедно открывающийся глаз, в котором все двоилось, это лишь подтверждал. А тело, ощущая жесткий каменный пол через тончайшую постель, выносило окончательный вердикт – меня бросили в тюремную камеру.

Уже было. Правда, тогда мне не грозила смерть просто потому, что я не умею держать язык за зубами.

Попытавшись встать, потерпела сокрушительную неудачу. Сил не осталось. Руки, которыми хотела опереться о землю, просто разъехались в стороны. Я застонала от бессилия.

Оттолкнувшись от стены, перевалилась на спину. Слабое усилие вызвало тошноту, да вот только желудок был пуст. Губы пересохли, их покрыла корка засохшей крови. Я подняла руку, преодолевая тяжесть увесистого рунического браслета, ощупала плечи, лицо. Кто-то небрежно оказал помощь, наложив бинты на предплечье – кто? Где я?

– Смотри, шевелится еще, – донесся странный голос. Тональность его постоянно менялась, едва ли не на каждом звуке. Решила, что мне мерещится. Немного визгливый, похоже, что женский.

Я повернула голову в ту сторону, силясь разглядеть говорившую, однако перед глазами плавали два или три нечетких пятна. Ухитрилась выдавить из себя едва слышный хрип:

– Где я?

– На званом обеде у виконта Стоунширского! – хохотнуло другое пятно, затем в бок больно врезался какой-то твердый предмет. – Жри, существо… а то совсем копыта отбросишь.

Я нашарила под рукой какой-то плод и с силой вгрызлась в склизкую, безвкусную мякоть. Как будто вареную репу сварили еще раза три. Безвкусно. Больно. Двигать челюстью больно, жевать обломками зубов – целая агония. Демоны их раздери, солдаты оставили мне один-единственный клык – левый нижний, остальные раскрошены жестокими ударами в лицо. Цирюльники, мать их.

Хоть бы пару целых костей нашлось… а дальше разберемся.

– Спа… – выдохнула я, даже не успев проговорить короткое слово благодарности, и снова потеряла сознание.

Глава 2. Пробуждение

Тьма подавленной воли уступила место ледяному озеру, в которое я нырнула с головой. Придя в себя, я поняла, что меня просто окатили из ведра, хотя звук журчащей воды продолжал тревожить слух. Торопливо слизывая оставшиеся капли, собрала ладонями все, что могла и несколькими жадными глотками выпила. Одноглазый страж, стоящий рядом, с осуждением покачал головой:

– Там еще на дне осталось, – и с глухим стуком опустил ведро.

Увы, я не смогла даже поднять чертово ведро. Пришлось опрокинуть его и залезть головой туда, больно прижав ухо ради получения пары глотков живительной влаги. Откинувшись на спину, я измученно посмотрела на сарруса.

Он не слишком высок только для представителя своей расы – ниже меня на вершок-два, с туловищем, похожим на бочку и сильными руками. Тоже одет в плащевидную броню, с подбоем малинового цвета, высокие сапоги с металлическими накладками, на голове шлем с защитной дугой сверху и пластинами на скулах.

Зрение немного прояснилось, возле себя я обнаружила миску с едой. Вернее, с остатками еды – кто-то из сокамерников не погнушался погрызть зеленые стебли какого-то неизвестного мне растения и даже зачерпнуть пальцами кусок вязкой субстанции. Вероятно, она претендовала на звание каши. А след пальцев до сих пор заметен.

– Штольц сказал, что, если не придешь в себя до завтра, тебя вывесят над городскими воротами. За шею, – уточнил саррус.

– Как мило с их стороны, – прошептала я, затем закашлялась и начала жадно есть. Спустя секунд десять с набитым ртом добавила:

– Хорошо хоть не за ногу.

– Это еще почему? – нахмурил толстую бровь он.

– Не люблю вверх ногами висеть.

Стражник хмыкнул в ответ на вымученную шутку и поднял ведро, вышел из камеры. Стальная решетка с лязгом захлопнулась. Ее недавно меняли – даже металл не успел потускнеть.

Буквально наслаждаясь едой, я внимательно изучила бедную обстановку нового жилища. Помещение с довольно высоким потолком для тюремной камеры – если встану, даже пригибаться не придется. Четыре однообразных соломенных подстилки, у одной лежит какой-то бурый бесформенный предмет. Еще три миски или плошки разных размеров, все пустые.

Журчащий звук, который странным образом не соотносился с тюрьмой, оказался чем-то вроде ручья под стеной, перекрытого с обеих сторон толстыми решетками. Изрядно смердящего ручья – кажется, таким образом здесь обустроили сортир. И одним богам известно, через сколько камер он еще проходит.

Легла на спину, сложил руки на животе и уставилась в потолок.

Надо что-то делать.

Как бывает – говоришь себе фразу «надо что-то делать», и все мысли отбивает напрочь. Скорее, с такой постановкой задачи начинаешь думать – а зачем? Дергаться, срывать в кровь пальцы, карабкаться куда-то… невольно вспоминаются рассказы отца про личную башню. Ну, ту самую, которая вся из достижений да подвигов. Не далее как декаду назад я с этой башни хорошенько грянулась оземь.

И назревает главный вопрос. Куда ползти, чтоб не придавило гремящей тележкой рока? Что это за странная тюрьма, где заключенных вдруг куда-то забирают посреди бела дня, да еще и целой пачкой? Какие-то каторжные работы? Слабые лучики света, пробивающиеся из крохотного оконца в коридоре, красноречиво твердили, что сейчас именно день.

Я, конечно, никогда не питала иллюзий насчет собственного места в таком чудесном мире, как Кихча, однако вонючая соломенная подстилка выходила за рамки. Такие специальные условные рамки, за которые сознание любого разумного существа само себя никогда не поместит. И к любому предназначению, пророчеству, которое утверждает, что в это «сейчас» я должна находиться именно «здесь», заранее отношусь крайне недоброжелательно.

Беда в том, что силы одной недоброжелательности не хватит для чудесного побега. А больше их, сил, в смысле, и не осталось. Магия тщательно скована руническими браслетами и ошейником, похитители не удосужились обзавестись замками или чем-то достаточно сложным, а просто склепали железяки вместе. Жаль. Сейтарр научил меня вскрывать почти любые замки, на случай если придется еще раз попасться.

Снаружи послышался шум. Когда источник многочисленных звуков приблизился, я сумела разобрать в ленивой ругани сразу нескольких человек тот самый пронзительный и неустойчивый голос:

– Если хочешь еще что-то сказать, дерьмоглот, советую подумать! Иначе огребешь так, что забудешь, как мать родную зовут. Хотя ты и так не знаешь, на морде написано!

Каким бы безразличным не казалось мое настроение (ввиду не лучшего состояния здоровья, смею заметить), я с интересом прислушалась.

– Да я тебя… – проревел чей-то бас. Видимо, оскорбление памяти родителей здесь, как и везде, считается достаточно серьезным проступком.

– Что ты меня, баклан? Если еще не отрезали яйца, как вашему дружку Ркиису, можешь встретиться со мной в кругу!

– Меня зовут Бакаан, ты, сука дрянная! – злобно, под смешки окружающих, рявкнул охранник и сильно пнул зубоскалящую пленницу в камеру. Его товарищи покрепче перехватили оружие, на случай возможной драки или хотя бы бунта.

Пока они шли, я тем глазом, что не утратил способности открываться, в подробностях рассмотрела всю тесную компанию. Стражи обычные, в тех же форменных бронированных плащах и шлемах. Правда, вместо традиционных пик или алебард каждый вооружен изогнутым мечом средней длины. А вот мои, вероятно, сокамерницы подобным единообразием не отличались.

В тесную клеть забросили высокую девушку с шикарной рыжей гривой, стянутой на затылке невзрачной веревочкой. Темные глаза непонятного при таком скудном освещении цвета, одна рука отсутствует – отсечена или оторвана почти у локтя, закрыта кожаным стаканом с отверстием в центре. Несмотря на визгливый голос и травму, выглядела она довольно симпатичной. Пара шрамов, на плече и боку, явно полученных от меча или другого режущего оружия, но ничуть не укротивших буйный нрав, не портили внешность.

Следом втолкнули узколицую женщину средних лет с темными короткими волосами и пронзительно-фиолетового цвета глазами. Мазнув по мне безразличным взглядом, не выражающим и доли интереса, она направилась в свой угол, не произнеся ни единого слова. Больше всего меня в ее лице привлек ужасно заостренный подбородок – таким, чего доброго, и заколоть можно – и выступающие скулы.

Последнюю обитательницу камеры не толкали, она сама зашла – неспешно, как голодный хищник заходит в вольер с суетящимися жирными гусями. Во всяком случае, под взглядом ее единственного глаза я сразу почувствовала себя неуютно. Было б куда неуютнее, после пережитого.

Саррус. Вернее, сарра. Огромная, два метра и солидная пригоршня вершков, почти лысая – только потом я заметила, что сверху темно-красные волосы заплетены в несколько тугих и тонких кос, уложенных вдоль головы и спускающихся сзади. Остальное выбрито наголо. Единственный глаз бледно голубого цвета с живым, деятельным интересом осмотрел меня.

– Смотри-ка, оклемалась, – возвестила она низким, грудным голосом. Который в точности ей соответствовал, вот только казался… старше, что ли? Приглядевшись, я заметила небольшие морщины, затем перевела взгляд на руки. Нет, ей уже определенно не двадцать. И даже не тридцать, кто бы мог подумать.

Кроме того, случайный отблеск солнечного света, осветивший ее сбоку, выявил многочисленные шрамы. Зажившие раны, очевидно, тотчас же перекрывались новыми… это либо долгая военная служба под присмотром опытного знахаря, либо достаточное количество удачи, чтобы все время водить смерть за нос.

Или недостаточное, чтоб вообще не получать ударов. Кто как судит, знаете ли.

Все трое были одеты в незатейливые костюмы из двух предметов – набедренной и нагрудной повязки. Их удачно дополняли несколько синих и багровых пятен – следы от ударов. Некогда песочного цвета пижама, в которой меня и взяли тепленькой, не отошедшей после сна, к этому времени тоже превратилась в две изорванные грязные тряпки не слишком большого размера.

Полезная привычка на корабле, где даже в часы законного сна могут внезапно поднять по тревоге. Совершенно бесполезная, если спишь в собственном замке, где вроде бы все безопасно и тихо… говорят, ардниттам, то есть внезапно пробудившим в себе силу магии ведьмам полезно спать и вообще ходить нагишом. Но я-то не арднитта. Просто нерадивая студентка одной, вернее, единственной на соседнем континенте магической академии. А что до моей дальнейшей карьеры в виде должности капитана пиратской команды, спасения каких-то королей – вечно все складывается самым идиотским образом.

Уж можете поверить непосредственной участнице. Самым. Идиотским. Образом.

Я сообразила, что неплохо было бы ответить.

– Вроде как. Где я?

– В камере, – хохотнул один из любезнейших стражей, который и остался у решетки. Видимо, служебный долг – наблюдать за тремя живыми телами и одним условно живым, дабы чего не выкинули.

– Заткнись, Карвариин, – беззлобно прошипела однорукая с огненными волосами, потирая ушибленный локоть. – Добро пожаловать на единственный в этой стране островок свободы, существо.

Это уже мне, видимо. Разум, и без того тщательно отбитый в предыдущие дни, мучительно соображал, шутит девушка или издевается.

– Должна ли я понимать, что в Аргентау слово «свобода» означает нечто обратное его первоначальному смыслу? – слабо, хоть и многословно откликнулась я.

– Ишь, как загнула, – уважительно посмотрела рыжая. – Не, все гораздо проще. Когда-нибудь и сама поймешь.

– Не спеши, Чака, – проговорила женщина-воин. – Если она может говорить, то ходить – еще вряд ли. Магичек в жизни бьют мало, пускай они даже высокие и страшные. Не сегодня-завтра загнется.

– Не первый раз, – криво усмехнулась я, смотря в потолок. – Хотя сейчас, признаюсь, отделали знатно. Как-то у вас тут слишком благодушно, нет?

– Благодушно?

– Ага. В тюрьме обычно начинают выяснять, кто главный, а в этой камере едва ли не самые сливки общества сидят. Только чаепития не хватает, с тортом. Так везде или только тут?

– Погоди-погоди… – удивилась рыжая, – а что за традиция такая? И много ты по тюрьмам посидела?

Честно говоря, я несла откровенный бред. Ибо, если подобный ритуал и впрямь отсутствует, глупо интересоваться о его наличии. Или о причинах отсутствия.

О «прописке» мне рассказали мои любимые матросы. Когда человеку или кому бы то ни было методично отбивают желание сопротивляться местным заводилам – руками, ногами, подручными предметами. Около половины команды «Храпящего» в свое время обретались в тюрьме города Москалл, где и нахватались совершенно диких нравов и обычаев. Но, оказывается, нельзя по одной тюрьме судить обо всех тюрьмах. Тем более, находящихся в других государствах.

– Забудь. У меня смутное чувство, что здесь находятся не преступники… или не совсем преступники, – усмехнулась я.

– Как сказать, как сказать, – скривилась моя собеседница. – Глянь в тот угол, не сочти за труд. Там сидит Йилаан по кличке «Игла». Двенадцать лет она трудолюбиво тачала сапоги прекраснодушным жителям Мабары, ни во грош не ставившим ни ее труд, ни ее саму. А после того, как один такой же прекраснодушный господин совершил, по его мнению, очень забавную шутку, помочившись на нее, Игла просто вспорола ему глотку обычным сапожным шилом.

Назад Дальше