Сменив наряд, природа веселится,
Чарует нас улыбкою весны.
Ты похож
Ты словно бойкий водопад,
Что с гор сорвался час назад
И речкой стал. И наугад
Течешь На речку ты похож!
То мутен, то прозрачен ты,
То вдруг суровые черты
Приобретаешь С высоты
Несешься, на поток похож!
В обрывах щели роешь вмиг,
Стремишься к цели напрямик.
Но вот уже ты снова сник
И на Самур слегка похож.
Покой навеки разлюбя,
Всё пропуская чрез себя,
Кипишь, как лава, мир губя.
Ты на вулкан сейчас похож!
Вдруг вверх бежишь и на скале,
Подобно молниям во мгле,
Путь освещаешь по земле
Ты на луну теперь похож.
И вот уж, как родник лесной,
Приют оленей потайной,
Лучи бросаешь в мир земной,
На солнце светлое похож.
Пропал покой
Сияло море Черное вчера,
А нынче скрылось в дымке облаков
Пусть я тебя не видела с утра,
Но разве наши встречи дар богов?
Чуть не к воде прижался небосклон,
Навеки растерявший всё тепло.
И тучами, что мчат всех сторон,
Синь грёз моих навек заволокло.
И в хмуром небе слышен чайки крик
Щемящий крик несбывшейся мечты.
Навстречу ей душа рванулась вмиг:
«Ах, отчего так горько плачешь ты?»
А чайка ей: «Пропала часть меня.
Пропал покой. Душа полна огня»
Осталось плакать
Привет, береза! Лбом к тебе прижмусь
И в тот же миг твою услышу грусть:
«Ах, как давно тебя я здесь ждала!
Ты где была? Ты почему не шла?
Не для тебя ли теплые ветра
Сюда весну внесли еще вчера?
Нет ни морозов, ни постылых вьюг,
Лишь струи родников журчат вокруг.
Ах, знала б ты, забывшая про нас,
Как ждал подснежник, не смыкая глаз!
И у ветвей моих полно обид,
И у ствола, что шрамами покрыт»
Я отвечаю: «Милые друзья,
Весна всё лечит Да, виновна я,
Но разве птицы, что кричат вдали,
Недоброй вести к вам не принесли?»
И плачем мы с березой. Сок ее
Не осветляет горюшко мое.
Подсолнух
Подсолнуха корзинка, мать семьи,
Мне шлет приветы летние свои,
Ждет поутру восхода, как впервой,
Мне улыбаясь рыжей головой.
Снаружи семя крупное сидит,
А в центре мельче Мать им говорит,
Что стар и млад должны в согласье жить.
Она ж должна за солнышком следить.
А вечером она всегда грустит,
По сторонам потерянно глядит
И, провожая красную зарю,
Тихонько шепчет ей: «Благодарю»
Ни мускулов, ни мозга Как же мать
Смогла понять свой жребий и принять?
Ночные думы
Ночь тает, заре пробудиться пора,
Спит город усталый, уснувший вчера.
Погода прохладна, гуляют ветра,
Напевы свои принося со двора.
Лишь птица какая-то издалека
Кричит то и дело как будто тоска
Терзает ей сердце Что это за крик?
Чей горький призыв в ее ночи проник?
Ах, ночи мои, наказанье мое!
Придет ли отрада в мое забытье?
Чего-то я жду, не закрывши окна.
Не хватит ли мучиться ночью без сна?
Несут меня думы в родимый простор,
Гуляю с цветами среди милых гор.
То рею над миром, как смелый орел,
То плачу безудержно в мамин подол.
Ночь тает, заре пробудиться пора,
Спит город усталый, уснувший вчера.
Лишь звезды не спят. Их большая семья
Сердца будоражит таким же, как я
Как нынешний день
Посвящается Хатире
Дорога неблизкая, тяжек сюжет.
Опять у сестры настроения нет?
На беды и тяготы плачется мне,
И горькие слезы текут в тишине
Но что это?.. Гром расколол небеса!
И ветер поднялся, и дождь начался!
И небу Хатира махнула рукой:
А ты почему потеряло покой?
Зачем по низине помчались ручьи?
Иль все мои беды еще и твои?
Иль ты услыхало сердечную боль?
Иль ты породнилось с моею судьбой?
А ливень всё пуще Всё дальше идем.
Всё плачет сестра. Всё мрачней окоем.
Но что тут изменишь, что сделаешь? Ведь
Всю жизнь не проплачешь и нужно терпеть.
Вдруг чудится: горы встают сквозь леса,
Утесы вздымаются под небеса.
А с гребня несется сквозь сполохи гроз
Бурлящий поток то ли вод, то ли слёз
Я думала: горы закрою тоской
Тоской, что темнее пучины морской.
Но кто же столь горько тут плачет во мгле,
Как малый ребенок на голой земле?
Вот так довелось нам сквозь ливень шагать,
То падая, то поднимаясь опять.
Вот снова поляна, вот птицы поют,
И зеленью полон осенний уют.
И я, как могу, утешаю сестру:
А может быть, все испытанья к добру?
Судьба не дает непосильных поклаж,
И долю свою ты другим не отдашь.
А доля то свет нам приносит, то тень,
То ливень, то солнце как нынешний день
Слепой оставшись
Зачем, Всевышний, двери закрывать?
Одни откроешь закрываешь пять
Надежды сохнут, и всё гуще мгла,
В тисках которой жизнь моя прошла.
С младенчества ни разу не солгав,
Судьбы роман слезами написав,
Я всё стерпела Но в осенний час
Вдруг разрыдалась, всё поняв про нас.
В обмане мир вершит дела свои,
И все мы здесь как в путах воробьи.
Навек прозрев, грустит душа моя:
Слепой оставшись, не страдала б я!
Заоблачный бал
Сегодня высок и красив небосклон,
Как замок старинный. С краев озарён
Свечами, зажженными верным слугой,
Он ждет приглашенных на бал дорогой.
Вот новый оттенок из бездны примчал
На полночь назначен заоблачный бал,
И месяц, сверкая улыбкой своей,
Учтиво встречает высоких гостей.
Вдруг прямо в окно моих вечных ночей
Бросает он лесенку ярких лучей.
Подняться по ней призывает меня,
Всё той же улыбкой светя и маня.
Любимого за руку взяв, я бегу
По лесенке в небо В высоком кругу
Всё чинно и стройно, и все на местах,
Как быть и должно на балах и в мечтах.
Нас ждет званый ужин. Высокая честь!
Наверно, гостей больше тысячи здесь.
И сотни маэстро в глубинах дворца
Прекрасную музыку льют нам в сердца.
Взгляните на чудо осенних ночей.
Где тучи былые? Средь звездных свечей
Все веселы, все ожидают удач,
Все счастливы равно, бедняк и богач!
Три родника
Всем известно: в Сталах бьют три родника,
Струи их спокойны, как в руке рука.
Звонкое журчанье слышится вокруг,
Словно песня юных девушек-подруг.
Плещутся в них ночью звезды и луна,
Девушек окрестных вновь лишая сна.
Сколько их смотрело в чистую струю,
Открывая душу чистую свою!
Золотятся утром струи длинных кос,
Ослепляя блеском солнечных волос,
Что текут куда-то с брызгами зарниц,
Отгоняя шумных налетевших птиц
Край родной! Пусть будут родники твои
Гордостью народа, рода и семьи!
Художественное слово: проза
Георгий КУЛИШКИН. Топа, сын Даши. Короткая повесть
Перво-наперво, переоборудовав приватизированное на ваучеры коллектива ателье в магазин, Вадимыч отказался от услуг пультовой милицейской охраны. В печенках уже сидели ночные побудки после срабатывания сигнализации, вояжи на милицейском «бобике» из дому в ателье, открывание никем не тронутого помещения и контрольные обходы, во время которых патрульные совали нос к полкам готовой продукции, намереваясь выцыганить, в благодарность за неусыпную службу, что-нибудь из дефицитного. Ни разу за многие годы побудка не соответствовала реальной краже либо покушению на оную и невольно закрадывалась мысль: а не корыстные ли это проделки самой охраны?
Пока ателье принадлежало государственной конторе, договоры с милицией заключались дирекцией на обязательной основе, без участия заведующего. Но вот он, Вадимыч, сделался собственником, и запрос о сотрудничестве на бланке МВД поступил конкретно к нему. «О, ребята, кого-кого, а уж вас-то мы знаем!» мелькнуло у Вадимыча в голове. И он вежливо отказался.
Потом еще дважды приходили новые бумаги, со всё более настоятельным предложением услуг. Затем явился и уполномоченный прозрачно намекал на возможные неприятности. Но Вадимыч остался непреклонным.
Звать его так, по отчеству, уважительно и как-то по-домашнему, девчата-сотрудницы стали чуть ли не с первого появления в ателье. Был тогда он совсем еще молодым парнем, не умел командовать просто хмурился, будучи чем-то недоволен, и брался исправлять напортаченное кем-нибудь из вязальщиц своими руками.
Словцо «хозяин» в отношении тех, кто формально всего лишь заведовал, бытовало в народе неспроста. Ведь такой человек, «шеф» и «балабус», делал, по сути, всё основное «слева» доставал сырье и туда же, «налево» сбывал неучтенную продукцию. При этом каждый из задействованных в деле получал свою долю. А вот рисковал свободой и нажитым добром он один. Наверное, поэтому все в ателье, не возразив ни словом и не торгуясь, уступили Вадимычу однажды свои ваучеры, сделав хозяина названного владельцем. И никто не ушел.
Товар, который с руками отрывали на сторону, им куда как выгоднее было продавать самим. Вот и решили из ателье, расположенного на центральной улице, сделать магазин, а производство несколько вязальных машин переместить на базу строителей. Те в накатившей экономической неразберихе первыми остались без заказов и сдали в аренду помещение то, которое раньше всех прочих оказалось ненужным. А именно зал собраний.
Вадимыч молча отдирал пришпандоренные намертво к паркетным полам ряды кресел. Нанятая бригада, следуя его примеру, тоже упиралась на совесть. Затем они выдолбали пробоину в стене, через которую краном подали с улицы на второй этаж тяжеленные машины. Закладывая пробоину, Вадимыч опять же первым взялся за мастерок. Так, никем не помыкая и почти не делая распоряжений, трудяга-шеф в считанные дни перебазировал и заново запустил производство.
Пошла работа. Первым открытием для Вадимыча стало то, что, оказывается, самым дорогостоящим в процессе организации магазина станет товар, представленный на полках и стойках с плечиками. Ведь там, под рукой у продавщиц, должны находиться все выпускаемые модели всех расцветок и отнюдь не по одной штуке в каждом размере. А еще его неприятно удивило, что деньги, истраченные на товарный резерв, становятся, по сути, навсегда замороженным вкладом. Ибо, продав что-то нынче, шеф и его команда завтра же с утра пораньше должны были заполнить точно таким же, как то, что ушло, все опустевшие ячейки.
Без малого год, подзатянув пояса, экономили на всем ради накопления магазинных запасов. А те, за счет появления новых моделей, разрастались и разрастались. Но вот в одно недоброй памяти утро хозяину позвонила Виктория, открывавшая магазин, и срывающимся голосом сообщила о краже.
Вынесли, а точнее сказать вывезли (в руках такого количества не утащишь) всё подчистую. Решетку из арматурин, толстых, как большой палец Вадимыча, вырезали в оконце тыльной стены чем-то наподобие ножниц с электроприводом таких, какие бывают у спасателей, что разбирают завалы. Стало быть, приложил руку народец умелый и оснащенный. Спокойно орудовали хлопцы, как у себя дома. И не захочешь, а вспомнишь прозрачные намеки уполномоченного из органов.
Я без вас не решилась, сказала Вика, с появлением Вадимыча немного пришедшая в себя, но надо бы скорее в милицию!
Тебе мало того, что уперли? Хочешь, чтобы мы еще и с ментами поделились?
В смысле? не поняла она.
В том самом, невесело ухмыльнулся хозяин, что они не за этими, указал на зияющее оконце, помчатся, а полезут к нам на производство. С переучетом. А там у нас, сама знаешь, грехов, как на собаке блох. Скажем спасибо, если откупимся, отдав столько же, сколько здесь ухнуло
Он никогда не умел облегчать душу, жалуясь кому-то на невезуху. Поэтому и супруге не сказал о неурядицах. В первую очередь супруге. Зачем? Помочь она ничем не поможет, огорчишь попусту и ничего больше. Уходил на пустырь, выкроенный у города большим треугольником железнодорожных путей, пустырь его детства, и там бродил, выдыхая, изгоняя из себя, как похмелье, тяготы неудач.
Там же, вышагивая вдоль лысой супесной колеи, наезженной неведомо какими машинами (их никогда и никто тут не видывал), мараковал он, как станет выкарабкиваться из ямы, в которую только что угодил. И что предпримет, чтобы не подставиться еще раз. Для начала, конечно, замурует наглухо тыльное оконце. А к решеткам, глядящим на красную линию, добавит вязь из сваренных раскройных резаков, оставшихся после снятых с производства моделей. Шведскую резачную сталь, вязкую, тягучую, не перекусишь, как арматуру. Да и ячейки в дополнительной стальной завесе подгадать следует помельче черта с два к ним тогда подберешься массивным клювом эмчеэсовских кусачек! Остаются уязвимыми только двери. Да, они из добрячего железного листа. И с шипами, под которые высверлены отверстия в стальной раме не взломаешь, даже срезав шарниры петель. Но вот замки замков, с которыми не справились бы умельцы, не существует. Если не перенять что-то из старинных уловок. Таких, к примеру, как засов, передвигаемый ключом с западающим клювиком
Горечь от потери исподволь притухала, скрадывалась, уступая планам необходимых действий, а вместе с ними к Вадимычу возвращались привычное равновесие и бодрый настрой. Само собой пришло в голову, что обезопасить от возможных посягательств следовало бы и производственные площади. И подумалось, что, когда он управится там, самой незащищенной останется генеральная денежная заначка.
Сбывая партию продукции кому-то из оптовиков, он получал битком набитый пачками купюр пластиковый пакет, который привозил вечером домой, вываливая содержимое в картонный короб из-под купленного недавно кухонного комбайна. Скапливалось иногда столько, что короб переполнялся. Но бывало, что и полностью пустел когда проводились закупки расходных материалов или когда раздавались конверты с зарплатой.
При всем при этом забраться в квартиру было куда как проще, чем в магазин или рабочий цех. «Слона-то я и не приметил!» воскликнул про себя Вадимыч.
Нужно было без промедлений что-нибудь придумать. Но что? Городить и здесь решетки с засовами? И тем самым оповестить всю округу, что в доме завелось нечто ценное? Нет, он давно уже и твердо знал, что безопаснее всего носить большие деньги в самой затасканной сумке, а того лучше в открытой авоське, завернутыми в старую газету.
Он бродил вдоль колеи и думал, думал Как на грех, днем дома никого нет: они с женой работают, сын то в школе, то на тренировке. А что, если И тут к нему пришла мысль о собаке. О надежном, способном постоять и за себя, и за хозяйскую кубышку псе.
Тут, конечно же, ему не мог не вспомниться Гарик, бывший одноклассник и завзятый собачей, который обитал неподалеку, в частном секторе, приторговывая щенками. Разводил Гарик всё больше волкодавов.
Себе планировал оставить. Еще одну пару планировал завести. Но если ты просишь
Гарька не лукавил. Он со школьных лет отличался наивной, чем-то смахивающей на собачью, простотой. И одевался всегда во что-то ношеное, застиранное, в чем было не жаль ходить за зверьем и обниматься с ним же.
Двор, истоптанный тяжелыми лапами, пустовал. Порознь, в отдельных вольерах сидели взаперти, недружелюбно поглядывая на визитеров, песьи папа и мама. Желая вывести идеального охранника а на них как раз таки небывало разохотился тогда спрос Гарька экспериментировал, следуя собственному замыслу и сводя породу с породой. Сейчас от алабая с родословной в полтора десятка колен и ничуть не менее родовитой сенбернарши у собачея из всего распроданного выводка оставалась одна-единственная девочка, которой, правда, в отличие от именитых родителей, не полагалось никакого паспорта. Ибо помесь, составившая ее кровь, не соответствовала ни одной из пород, признаваемых людьми. Будь ее отец кавказцем, она с гордостью звалась бы московской сторожевой, а так
Однако формальная беспородность ничуть не уменьшала долгий перечень исключительных собачьих качеств.
Психика просто редкостная! с чистосердечным сожалением жаль отдавать! делился Гарик. Да, девка! А ты, как и все чайники, хотел бы пацана? Да, пацанов можно надраконить против всех соблазнов. Но на запах девчачьей течки он уйдет, как под гипнозом. И кранты Эх, чего не сделает девка! Они, девчонки, и умней, и верней! Дашка, ты где? кликнул Гарька.
Вадимыч повертел головой. А собачей позвал уже ласково:
Дашуня!
Из дальней части двора, находившейся за домом, выскочила, уже успев разбежаться, яркая рыже-коричнево-белая собачья особь юная и красивая, как игрушка. В ее внешности не было ничего от родителя-среднеазиата. Расцветкой, висячими клапанами ушей, разношенным ботинком мордахи она была стопроцентной сенбернаршей. Только короткошерстной, из-за чего все мышцы ее крепкого длинного тела играли, словно напоказ, делая собаку похожей на маленькую львицу.