Стойте! практически перейдя на ультразвук, пропищала Ева и, не попрощавшись со мной, обозначенным выше способом, посеменила вслед за малиновым свитером, который уже скрылся за ближайшим углом.
* * *
Пани Еву я обманул папцуна в меню не значилось а значилась там наряду с лапшевником и молочным супом для немощных желудком солянка. «Солянка это даже лучше», решил я, взял с металлической полки последний поднос и пристроился в конец длиннющей очереди, состоявшей из моих голодных сослуживцев и сослуживиц.
Глядя на их сутулые, обтянутые свитерами, платьями, кофточками, пиджаками и рубашками в клетку спины, мне вдруг подумалось, что вместо того, чтобы уныло плестись в этой очереди они могли бы запросто станцевать Летку-Енку, благо уже стоят гуськом. «Там, там, та-да-рам-пам-пам!» заиграло у меня в голове, и там же, то есть, в моей голове, мои голодные сослуживцы и сослуживицы, ухватив друг друга за талии, как по команде начали прыжками перемещаться вдоль прилавка, задирая в такт ноги, впрочем, не всегда в него попадая. Видение меня развеселило настолько, что я не удержался и хихикнул.
Чего смеёшься, анекдот вспомнил? улыбающимся жирафом перегнулся мне через правое плечо, видимо, уже расставшийся с пятью кронами Мишо Ежд. Рассказывай!
От неожиданности я ойкнул.
Нет, это у меня нервное, пояснил я и еще раз придурковато хихикнул.
А-а-а-а, протянул Мишо и убрал голову.
* * *
Ведомый опытной рукой тети Крыси алюминиевый половник опустился в янтарную жидкость через двадцать минут после того как я встал в очередь. Забавных видений или мыслей у меня более не случилось; выделяя желудочный сок, я медленно двигался, стараясь не смотреть ни на прилавок, полный социалистических яств, ни на столы, за которыми ели отстоявшие очередь счастливцы. Предопределенный же мне половник, зацепив что-то в глубине огромной кастрюли, полный добычи неторопливо вынырнул на поверхность и через секунду опорожнился в белую тарелку с голубыми птичками по краям.
Спасибо, тетя Крыся, сказал я, давясь слюной.
На здоровье, пан Йожин, улыбнулась она. Кушай, не обляпайся!
Я аккуратно переставил тарелку с прилавка себе на поднос и заметил, что две черные лоснящиеся маслинки и долька лимона на слегка волнующейся поверхности сложились в веселую рожицу. «Хороший сегодня день», подумал я и пошёл искать свободное место.
* * *
Когда я сытый вернулся в отдел, передо мной развернулась буквально водевильная сцена: начальник отдела Алеш Янота, он же «Маленький фюрер», размахивая пачкой листов бумаги, гонялся за моим другом и соседом по рабочему месту Йиржи Новаком. Преследуемый, который по габаритам был раза в полтора больше загонщика, картинно закрывая зад папкой-скоросшивателем, истово голосил:
Не пойду! Не пойду я к нему! Не пойду и всё и не просите и по приговору суда не пойду!
Йиржи лавировал между столами коллег с проворством беременной слонихи, отчего стоявшие на них неустойчивые предметы лотки, папки и прочая канцелярщина с грохотом валились на пол; вынужденный перепрыгивать образовавшиеся препятствия, Янота, тем не менее, от своей жертвы не отставал. Наконец, загнанный между столом и тумбой с кактусом, и, видимо осознав, что бежать ему некуда, Йиржи остановился. Янота, тяжело дыша, протянул ему те самые бумаги, которыми секунду назад махал. Йиржи изменился в лице и спрятал руки за спину.
Ты пойдешь, Йиржи, твердо сказал Янота, возьми отчёт.
Йиржи посмотрел на пачку, как на топор, которым его собираются укорачивать, и обреченно выдохнул:
Не пойду.
Янота не слишком убедительно изобразил на лице удивление.
Ну почему, Йиржи? В чём проблема?
Йиржи достал руки из-за спины и приложил их к груди, отчего стал похож на влюбленного.
Там же написано, что наши у Визовице в болоте бульдозер утопили он же меня за это сожрёт и не подавится, горячо и, кажется, вполне искренне произнес он, Алеш, я же не самая красивая девушка деревни, чтобы отдавать меня на съедение чудовищу! Пусть пойдёт, вот хоть Мацкевич, у него фигура по женскому типу
Что-о-о-о? подал голос Вашек Мацкевич, у которого действительно была женская фигура, а проще говоря, толстая задница и узкие плечи, на себя посмотри, аполлон хренов!
Нет, Вашек, до тебя ему далеко сказал Янота и неосмотрительно повернулся к Мацкевичу.
Улучив момент, Йиржи сделал неуклюжую попытку вырваться из западни, но Янота, должно быть, боковым зрением заметивший его движение, вошел с ним в клинч. Высокий и плотный Йиржи наверняка бы опрокинул маленького субтильного Яноту, а сам вырвался бы из комнаты в спасительный коридор, но в этот самый момент в дверном проеме возник начальник управления, наш «Большой фюрер» Томаш Вржец.
Брэк! гаркнул он и резко закрыл за собой дверь.
Хлопок подействовал отрезвляюще. Противники расцепились.
Наступила тишина все, кто находился в комнате, молча ожидали какой-то Томашевой реакции, а до меня тем временем понемногу начал доходить смысл происходящего. Листами раздора, по-видимому, являлся недельный доклад, с которым надо было идти к одному из заместителей директора, большому хаму, свинье и просто страшному человеку, нашему местному чудовищу Петеру Гмызе. С ударением на «ы». Это к нему в кабинет надлежало заходить спиной вперед, предварительно переодев штаны ширинкой назад; это у него на столе стояла пустая кружка, которая к концу заседания наполнялась кровью докладчиков; это из его кабинета уборщицы каждый вечер выметали ворохи седых волос
Шутки шутками, а для простого смертного встречи с ним были чреваты не просто унижением достоинства, но и реальной перспективой депремирования в квартал и даже понижения в должности. Бывали и такие случаи, редко, но бывали. Всё зависело от характера новости, которую приносил простой смертный, и секундного настроения чудовища.
От нашего отдела туда по обыкновению ходил Матысек Печка, у которого на Гмызу выработался своеобразный иммунитет, но Матысек сегодня оказался в командировке, и вот
Не пойду нарушил тишину Йиржи.
Мы все ещё молча смотрели на Томаша, а Томаш на нас.
Чудовищу нужна жертва, задумчиво произнес он, с докладом пойдет Томаш обвел глазами комнату, Йожин. Это не обсуждается.
Я глазом моргнуть не успел, как Янота сунул мне в руки злосчастные листы, и через секунду сердце моё опустилось в пах.
* * *
Судя по крику, доносившемуся из-за двери, в кабинете у Гмызы кто-то был.
У товарища заместителя директора кто-то есть? спросил я пожилую секретаршу, эдакую мисс Марпл, надеясь хоть на немного отсрочить момент расправы.
Нет, он по селектору говорит, отозвалась «мисс Марпл», заходите, он вас ждёт.
Я набрал воздуха в лёгкие, затем без остатка выдохнул то, что вдохнул и дернул на себя никелированную ручку двери, за которой меня ожидало голодное чудовище. Времени, чтобы представить его отрубленную голову на серебряном подносе, или ещё что-нибудь, способное поднять мне настроение, не было. В тот момент, когда я переносил свое тело из предбанника, где сидела секретарша, в собственно логово, на меня обрушилась целая груда непонятных ощущений, которые потом были квалифицированы мной как страх.
Если ты, товарищ Земан, до конца месяца вопрос не решишь, рычал Гмыза в небольшую черную шишку на тонкой ножке, я твои окорока с твоим креслом мигом разлучу
Будет исполнено, товарищ заместитель директора! отвечал подавленный, но до конца не сломленный голос из динамика.
и найду для него другие, помягче
Так точно, товарищ заместитель директора!
а тебя обратно в прорабы, где тебе самое место
Да, товарищ заместитель директора!
Что ты меня все время перебиваешь! сорвался на крик Гмыза. Работать надо, а не перебивать! Завтра в это же время позвоню, доложишь, что за день сделал
Понял, товарищ заместитель директора! после небольшой паузы ответил динамик.
Понял, товарищ заместитель директора, скривившись, передразнил его Гмыза, и уже нормальным голосом гаркнул: Всё, конец связи.
Всего лучшего, товарищ заместитель директора! ответил голос и отключился.
Гмыза нажал на клавишу на переговорном устройстве и, наконец, обратил свое внимание на меня.
Кто? рявкнул он.
Я представился и протянул ему папку с отчётом.
Садись, немного мягче сказал Гмыза, внушив мне толику ложной надежды, что всё обойдется.
Я сказал: «Спасибо» и сел на самый краешек хлипкого стула без подлокотников, который слегка подо мной прогнулся. Я подумал, что это наверняка сделано для того, чтобы я, или кто-то другой, пришедший сюда на расправу, не был уверен ни в чем, ни в своем теперешнем положении, ни в прочности стула, на котором сидит. Чертовски умно придумано, кстати. Пока я разбирался со стулом, Гмыза взялся за отчёт.
Со стороны он был похож на старого члена КПЧ, которому вместо «Руде право» подсунули подшивку польской «Солидарности» или какой-нибудь подрывной «Самыздат». По мере того, как Гмыза продвигался по документу, с каждой перевернутой им страницей, лицо его становилось всё страшнее и страшнее, и к концу он стал неотличим от одного из монгольских демонов, марки с которыми я собирал в детстве.
Получается, никто не знал, что вокруг Визовице полно болот? прорычал Гмыза. Какой идиот туда тяжелую технику загнал? А? Я тебя спрашиваю!
И тут я сказал одну из самых глупых вещей в своей жизни:
Честно говоря, я не в курсе, товарищ заместитель директора, это не мой участок
Что значит, не в курсе? заорал Гмыза, став похожим сразу на всех монгольских демонов, марки с которыми я собирал в детстве, что значит, не в курсе, я тебя спрашиваю!
Это не мой участок повторил я, вот я и и не в курсе, товарищ
Значит, езжай туда и войди, твою мать, в курс! Понял меня?
Мой страх перед чудищем, превысивший к этому времени все разумные пределы, вдруг совершенно неожиданно испарился. Исчез. Перестал существовать. Я представил, будто одет в черное кимоно, в руках у меня кривой японский меч, и через секунду я нанесу точный диагональный удар, и голова моего мучителя, весело прыгая по паркету, покатится в сторону огромного фикуса в углу, а укороченное его тело мокрым матрацем плюхнется в другую сторону, к окну, и разольётся по паркету чёрная кровь чудовища А я подставлю какую-нибудь ёмкость под булькающую струю хотя бы вот эту чашку с его стола наполню её до краёв, поднесу к губам, и на одном дыхании выпью до самого-самого дна
Я вас понял, товарищ заместитель директора, спокойно ответил я, разрешите выехать сегодня?
Гмыза осёкся. Посмотрел на меня внимательно, как в зоопарке смотрят на экзотическую зверюгу, встал, подошёл ко мне (я тоже вскочил и инстинктивно опустил руки по швам) и протянул мне свою узкую ладонь.
Возьмите мою служебную машину, сказал он совершенно ровным голосом. Счастливой дороги.
Я попрощался, медленно вышел из кабинета, бросил «мисс Марпл»:
Гуд бай! И пошел оформлять командировку.
* * *
Считай, тебе крупно повезло, Вржец размашисто расписался на моём командировочном удостоверении, посидишь там недельку, построишь местных, этих, как их, Младека с Пешаком. Ты, главное, представь, что ты Гмыза, а они это мы.
Предлагаешь мне стать чудовищем? поинтересовался я.
Все когда-нибудь становятся чудовищами, невозмутимо парировал Томаш.
Я вспомнил металлический привкус крови во рту и подумал, что сегодня не самый плохой день, чтобы им стать.
Мария Карловна Елец, дьяволица
Мария Карловна Елец, в девичестве Альтшуль, служила при центральном автовокзале города Саратова билетным кассиром. От других кассиров она отличалась высокой причёской, странной способностью формировать у своего окошка огромные очереди и возвращать сдачу бесящей мелочью. По всем же остальным параметрам Мария Карловна была аналогична прочим билетным кассирам.
Замужем Мария Карловна была единожды за слесарем четвертого разряда Саратовского завода тяжелых зуборезных станков Матвеем Саввичем Ельцом. Детей у них не случилось, но жили они хорошо: не только душа в душу, но и телеса в телеса. Семейное счастье оборвалось внезапно в первом январе нового тысячелетия Матвей Саввич по глупости утонул на зимней рыбалке. Так Мария Карловна осталась одна на грязной зимой и пыльной летом планете под названием Саратов.
Примерно через полгода после кончины супруга во дворе её дома появился приблудный кот, облезлый и тощий. Мария Карловна хотела его прогнать, поскольку животных не любила вообще, а кошачьих в особенности, но гость оказался настолько схож с её покойным мужем глазами, выражением морды и кривоватой, вихляющейся походкой, что вдовье сердце дрогнуло, и она бескорыстно пустила бродяжку.
Поначалу Мария Карловна хотела окрестить кота мужниным именем, но догадка, что соседи могут её неправильно понять, заставила в целях конспирации назвать кота Пушей, хотя никакой пушистости в нём не наблюдалось. Про себя же Мария Карловна звала его по велению сердца, Матвеем, и очень скоро привязалась к хвостатому квартиранту. Ни запах, ни драная когтями мебель не могли изменить её чувств.
Пуша начал обращаться в Матвея Саввича в годовщину смерти покойного, седьмого января. Происходило это постепенно. В обед изменения коснулись головы и загривка, затем, часа через три, человеческий облик приобрело туловище, а к ночи весь Пуша от бывших его усов до кончика бывшего его хвоста превратился в безвременно почившего Матвея Саввича. Только глаза остались немного кошачьими.