Я замер с ручкой в руке. Куда же мы следуем?
В одиночку я на этот вопрос ответить не мог. Сперва надо найти Анну и Огюста.
Мужчина позади нас в очереди задел меня, но, похоже, и сам этого не заметил. Он был тщедушным и щуплым, собственная кожа словно сделалась ему велика. Одна рука была перемотана грязным бинтом.
Охранник быстро прикрепил зеленый бланк к его паспорту, и мужчина, ничего больше не говоря, отошел заполнять его. Ручку он уже приготовил.
Опять подошла моя очередь. Я протянул охраннику наши паспорта и бланки. С десятью пунктами, где говорилось все обо мне и Лу.
Охранник показал на нижнюю строчку.
А вот здесь?
Мы еще не определились. Мне сперва с женой поговорить надо.
И где она?
Мы должны были с ней тут встретиться.
Должны были?
Должны. Мы договорились, что встретимся тут.
Нас просят, чтобы прибывающие все пункты заполняли.
Мне надо сначала с женой поговорить. Я ее разыскиваю. Я же сказал.
Тогда я напишу «Англия».
Англия, между югом и севером, по-прежнему пригодная для жизни.
Но мы, возможно, не в Англию поедем
Анне Англия не нравится. Ни еда, ни язык.
Вам хоть что-то надо указать, сказал охранник.
То есть это ни к чему не обязывает?
Он хохотнул.
Если вам и впрямь повезет и вы получите разрешение на переезд, то поедете туда, куда отправят.
Охранник склонился над бланком и быстро написал: «Великобритания».
Он вернул мне паспорт.
С вами все. Ночью выходить не полагается, а днем можете свободно перемещаться и по территории лагеря, и за ее пределами.
Хорошо, кивнул я.
Я снова попробовал улыбнуться. Мне хотелось, чтобы он тоже мне улыбнулся. Мне не помешало бы увидеть улыбку.
Ваше место будет в ангаре номер четыре, сказал он.
А где мне про жену узнать? И про сына? Он совсем кроха. Его Огюст зовут.
Охранник поднял голову. Он наконец-то посмотрел на меня.
В Красном Кресте, ответил он, как войдете, сразу увидите.
Я хотел обнять его, но вместо этого пробормотал:
Спасибо.
Следующий, пожалуйста, сказал он.
Мы быстро прошли через ворота. Я тянул за собой Лу. Едва мы оказались внутри, как я услышал знакомый звук. Цикады. Они сидели на дереве над нами и потирали крылышки. Воды не было, а они все равно не сдавались, гребаные неутомимые труженики. Возможно, так оно и правильно. Я старался дышать спокойно.
Лагерь представлял собой огромные старые складские секции, установленные на ровном клочке земли. Тень здесь отбрасывали большие деревья. На них по-прежнему были листья похоже, корни уходили глубоко в землю. Судя по табличке на стене, здесь когда-то располагалась фабрика по производству навесов.
«Защита от солнца в любых условиях» гласила табличка. Наверняка прибыльное дельце было.
Мы прошли дальше в лагерь. Между зданиями были разбиты военные палатки и поставлены бараки. Они выстроились ровными рядами, и у каждого на крыше имелась солнечная панель. Нигде ни соринки. Там и сям сидели люди. На солнышке грелись. Все выглядели опрятно, никого в рваной одежде.
Анна права. Место хорошее.
Вон, я показал на флаг, развевающийся над бараком чуть поодаль.
А чьей это страны? спросила Лу.
Не страны. Это Красный Крест, ответил я, они знают, где мама с Огюстом.
Честно? спросила Лу.
Да.
Своей вялой липкой ручонкой Лу сжала мне руку. Анна вечно нудит, что Лу надо почаще руки мыть. Только за стол сесть соберемся опять двадцать пять. Мой руки, на них бактерии. Жаль, она сейчас Лу не видит.
Мы завернули за угол, и Лу резко остановилась.
Очередь, тихо проговорила она.
Дьявол.
Ну, нам не привыкать, утешил я ее делано радостным тоном.
В последние годы все было по карточкам. Мы стояли в очереди, чтобы купить литр молока. Кусок мяса. Пакет яблок, да и любых других фруктов тоже. Самые длинные очереди выстраивались за фруктами и овощами. Пчел и других насекомых стало так мало. Они исчезали постепенно, но с наступлением засухи исчезновение ускорилось. Ни насекомых, ни фруктов. Мне так недоставало помидоров. Дынь. Груш и слив. Вонзить зубы в сочную сливу. Холодную, из холодильника
Лу не помнит жизни без очередей. И она придумала сидеть в очереди, а не стоять. В первый раз она села просто от усталости. Ныла. Готова была расплакаться. Но когда я сел возле нее и сказал, что у нас пикник, Лу рассмеялась.
Теперь мы привыкли сидеть в очереди. Очередь наша детская площадка. Место для прогулок. Наша школа. Наша столовая. Последнее особенно.
Лу обожает представлять, будто мы едим.
Я отдал Лу печенье, последнее у меня в рюкзаке. Она откусила и улыбнулась.
Тут внутри как бы желтый крем. Она показала мне черствое печенье.
Мы сыграли в закуску, главное блюдо, десерт и сыр. На несколько секунд я забылся и думал лишь про игру.
Но по большей части я высматривал Анну. Ждал. Она может объявиться в любой момент. А на руках у нее будет Огюст. И он улыбнется во весь свой четырехзубый рот. Анна протянет мне малыша, я возьму его, она обнимет меня, Лу тоже обхватит нас всех руками. И мы вчетвером замрем в объятии.
Тут дверь в барак открылась, и пришла наша очередь.
Чистый пол вот что мне сразу бросилось в глаза. Твердый деревянный пол, и ни пылинки. Протянутые по полу провода. Здесь было прохладнее, чем снаружи. На стене громко жужжал вентилятор.
Женщина, наполовину скрытая монитором, улыбнулась и предложила нам присесть.
Будьте добры, присаживайтесь. Она показала на два стула перед столом.
Я объяснил, зачем мы пришли, что мы разыскиваем родных, которых потеряли, когда отправились в путь, но с которыми договорились встретиться здесь.
Женщина принялась печатать. Спросила, как зовут Анну с Огюстом и сколько им лет, а еще как они выглядят.
Как они выглядят? У них есть особые приметы?
Хм Нет У Анны каштановые волосы. И она довольно невысокая. Я осекся. Вдруг женщина решит, будто я считаю, что Анна некрасивая? В том смысле, что невысокая, но не очень. Где-то метр шестьдесят. И красивая, быстро добавил я.
Женщина улыбнулась.
Волосы у нее каштановые, а летом светлеют. И глаза карие.
А ребенок?
Он обычный младенец. У него четыре зуба, волос мало. Хотя сейчас, может, уже больше. Он последние несколько дней капризничал. Наверное, зубы резались.
Что еще сказать? Что у него мягкий животик, в который мне нравится утыкаться? Что смех у него громкий и веселый? Что когда он проголодается, то вопит как иерихонская труба?
Когда вы в последний раз их видели? спросила женщина.
Когда мы уехали оттуда, ответил я, в тот день, когда мы уехали из Аржелеса, пятнадцатого июля.
Время суток?
В середине дня. Примерно в обед.
Лу больше не смотрела на меня. Она поджала ноги и положила голову на колени.
Что же произошло? спросила женщина.
Что произошло? повторил я.
Да.
Мне вдруг не понравилось, что она спросила об этом.
То же, что и с остальными, сказал я, нам пришлось бежать оттуда. Мы покинули город одними из последних. И потеряли друг дружку.
И это все?
Да.
И с тех пор вы про вашу жену ничего не слышали?
Да откуда же? Связи нет. Телефон не работает. Но я пытаюсь ее разыскать. Иначе не сидел бы тут!
Я выдохнул. Нет, надо успокоиться, срываться нельзя. Надо сохранять спокойствие. Показать, что я человек достойный.
Вдобавок женщина показалась мне приятной. Лет пятидесяти, с узким лицом. Она выглядела уставшей весь день трудится во благо других, вот такая у нее была усталость.
Мы договорились, я старался говорить отчетливо и спокойно, мы договорились поехать сюда. Мы так решили.
Она снова повернулась к монитору. Набрала на клавиатуре еще что-то.
К сожалению, в моей базе я их не нахожу, медленно проговорила она, здесь их нет. И не было.
Я посмотрел на Лу. Все ли она поняла? Наверное, нет. Она сидела, уткнувшись головой в коленки, так что лица ее я не видел.
А вы могли бы еще раз проверить? попросил я женщину.
В этом никакого смысла нет, ровным голосом сказала она.
Есть, настаивал я.
Давид, послушайте
Как вас зовут? спросил я.
Жанетта
Так вот, Жанетта. У вас тоже наверняка есть семья. Представьте, если бы дело ваших касалось.
Моих?
Ваших родных. Самых близких родственников.
Я тоже потеряла родных, сказала она.
Она тоже потеряла родных.
Ну разумеется. Она тоже кого-то разыскивает, того, кого, возможно, больше не увидит. Мы все в одинаковом положении.
Простите, извинился я, просто у вас есть доступ к базам. Я показал на компьютер. Вы ведь этим и занимаетесь, верно? Ищете людей?
Ищете людей. Звучит по-детски. Я для нее и есть ребенок. Ребенок, который сам притащил сюда ребенка. Я выпрямился. Погладил Лу по голове вымученным отеческим жестом.
Нам надо найти Анну. Это ее мать, сказал я и торопливо добавил: И ее брата. Пусть не думает, что я забыл про Огюста.
Сожалею, но вы расстались двадцать четыре дня назад, ответила она, за это время что угодно произойти могло.
Двадцать четыре дня это не так долго, возразил я.
Возможно, они попали в другой лагерь. В ее голосе сквозила жалость.
Да, быстро согласился я, наверняка так оно и есть.
Я могу объявить их в розыск, сказала Жанетта и снова улыбнулась.
Она и впрямь старалась обойтись с нами по-доброму. Я тоже ответил ей вежливо мол, спасибо, вы очень добры. Мне хотелось показать, что я тоже так умею. Сидел я, плотно прижимая руки к туловищу, пряча от нее круги пота в подмышках. Я снова посмотрел на Лу.
И снова не увидел ее лица. Она сидела так же неподвижно, как и я, уткнувшись в коленки.
После такого сидения на лбу у нее остаются отметины от ткани клетчатые вмятины на гладкой коже.
Когда мы ушли оттуда, я не стал брать ее за руку. Мне хотелось бежать. Кричать. Но я заставил себя идти спокойно.
Цикады. Они не сдаются. Они всё выносят.
Я цикада.
Сигне
Мне надо было кое-что наладить. На лодке вечно есть чем заняться смазать, уложить тросы, подклеить, почистить, прикрепить; когда у тебя есть лодка, дела найдутся всегда. К тому же мне надо зайти в отель навестить братьев. С тех пор как они взяли отель в свои руки, я их почти не видела, а надо бы. Но вместо этого я сижу в салоне и пью чай, не в силах пальцем пошевелить. Я уже целые сутки провела в Рингфьордене, дома, и теперь просто сижу и прислушиваюсь.
Тарахтенье вертолета не стихало с самого утра. То удаляясь, то приближаясь, он кружил над горой, от ледника к заброшенному рыбоприемнику и обратно. Рыбоприемник переживал второе рождение: здесь рубят лед. Рубят и упаковывают, чтобы потом отправить на экспорт.
Тарахтенье затихает и становится громче, оно теперь не звук, а нечто осязаемое, нечто, въевшееся в меня, дрожанье пропеллера нагоняет рябь на воду во фьорде, палуба дрожит так, что в позвоночник отдает.
Возможно, деревенские жители жалуются, возможно, пишут в местную газету, изливают свое нытье в читательских письмах. Ведь хоть какое-то мнение у них есть, что-то они должны говорить?
Я еще ни с кем тут не разговаривала и ни о чем не спрашивала, но теперь встала и решила дойти до магазина.
Я кивнула кассирше. Она, похоже, меня не узнала, да и мне ее лицо показалось незнакомым. Я одна из тех немногих, кто уехал, кто выбрал другую жизнь. Сигне Хаугер, журналистка, писательница, активистка местные, может, и не читали ничего из написанного мною, но обо мне они, несомненно, слышали и уж точно обсуждали, как я приковывала себя цепью и как меня сажали за решетку.
Но нет, кассирша меня не узнала, потому что лишь равнодушно кивнула в ответ. Мне бы поинтересоваться, не знает ли она чего, да и вообще, что она думает про Блофонну и про вертолеты, большинству нравится делиться собственным мнением. Стоило бы, наверное, перекинуться с ней парой слов забавное выражение, перекинуться, словно побыстрее хочешь закончить такую беседу, может, именно поэтому мне и не нравится эта форма общения, и неважно, знакома я с собеседником или нет. Но сегодня я должна выяснить нечто конкретное, а это дело другое. И тем не менее я никак не могла заставить себя подойти к ней. Это будет выглядеть странно, неестественно, нет, лучше подождать, когда подойдет моя очередь расплачиваться.
Я стала складывать в корзинку продукты хлеб, сок, консервы, чай, моющее средство. В эту секунду над дверью звякнул колокольчик и в магазин вошли две пожилые женщины. Вот они-то только и ждали, чтобы словечком перекинуться. И не одним. Болтали так, словно им за это приплачивают, но не про вертолеты и не про лед. Про Блофонну ни одна даже не заикнулась.
Я не сразу их узнала, да и вообще узнала только по голосам. Мы вместе ходили в школу, и удивительно, но голоса у них остались теми же, что и в юности, тон то высокий, то низкий, и смех.
Нет, надо поздороваться иначе выйдет глупо. Я сделала шаг в их сторону. Возможно, они знают что-то о леднике, возможно, им и не наплевать вовсе. Но одно произнесенное ими слово, одно имя заставило меня остановиться.
Магнус.
Они заговорили о нем. Оказалось, одна из женщин его сноха, и у нее были новости. Он переехал во Францию это она сказала с неприкрытой завистью, а домой приезжает только на собрания совета директоров. Похоже, от должности руководителя «Ринг-гидро» он отказываться пока не надумал, ну конечно, свою работу он обожает, хотя и живет пенсионерской жизнью на юге, играет в гольф и дегустирует вино, это просто чудесно она именно так и сказала: «чудесно». Я решила еще постоять за стеллажом.
Чудесно, значит. Ну да, могу себе представить, несколько лет назад я как-то раз увидела его на улице в Бергене. Он, судя по всему, спешил на какое-нибудь заседание в костюме и дождевике, а в руках дипломат. Вечная униформа норвежских бизнесменов. Он меня не заметил, зато я хорошо его разглядела. Чудесная жизнь наложила на него заметный отпечаток: самой внушительной частью тела стал живот, как и у многих других представителей моего поколения. Сытое тело, растолстевшее от сытой жизни в нашем чудесном новом мире.
Я решила дождаться, когда они договорят, хотела послушать, не скажут ли они еще чего о Магнусе, но они переключились на собственных внуков, стараясь словно ненароком перещеголять друг дружку и похваляясь, какие эти малыши смышленые, как привязаны к своей бабушке, как часто навещают ее, а еще что их повзрослевшим детям без помощи бабушек ну никак не обойтись.
Беседа получилась долгой, про внуков говорить можно до бесконечности. Оставив корзинку на полу, я двинулась к двери, осторожно, чтобы не зазвенел колокольчик, открыла ее и выскользнула на улицу.
«Я знаю, что люблю тебя», обычно говорила ему я.
«Я люблю тебя», обычно отвечал Магнус.
У слова «любить» есть степени? спросила я однажды.
Мы, обнявшись, лежали в постели, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается. Кажется, мы были тогда дома у Магнуса там мы бывали чаще всего.
В смысле? спросил он.
Можно ли сочетать его с другими словами для обозначения разной степени интенсивности или оно само по себе достаточно сильное и обозначает чувство на сто процентов?
Только ты умеешь подвести сухую теорию под самое эмоциональное слово в языке. Он улыбнулся и погладил меня по руке.
Но если у него все-таки есть степени, сказала я, то если сказать «знаю, что люблю», смысл слова усилится, разве нет? Значит, если я говорю: «Знаю, что люблю», мои слова сильнее твоих?
По-твоему, ты любишь меня больше, чем я тебя?
Да, по-моему, так и есть. Я теснее прижалась к нему.
А по-моему, нет.
«Знаю» прибавляет уверенности, усиливает смысловую составляющую слова.
И ты хочешь, чтоб я серьезно к этому относился?
Я хочу, чтобы ты серьезно относился ко всему, что я говорю.
Ладно. Тогда вот что я тебе скажу: твои слова заставляют сомневаться. Когда говорят: «Я знаю», невольно напрашивается мысль, что спустя некоторое время, момент, мгновение ты утратишь это знание.