Влюбленные женщины - Бернацкая Валерия Ивановна 10 стр.


 Приготовь чай, Хасан,  приказал Холлидей.

 Мне найдется комната?  спросил Беркин.

В ответ слуга только расплылся в улыбке и что-то пробормотал.

Джеральд чувствовал в отношении слуги некоторую неуверенность: высокий, стройный и сдержанный, он выглядел совсем как джентльмен.

 Кто ваш слуга?  спросил он у Холлидея.  Шикарно выглядит.

 О да! Это потому, что на нем чужая одежда. На самом деле он далеко не так шикарен. Мы подобрали его на улице, он голодал. Я привел его сюда, а один мой друг дал ему свой костюм. Он может быть кем угодно, только не тем, кем вам кажется; его единственное достоинство в том, что он не говорит по-английски и ничего не понимает и потому абсолютно безопасен.

 Он очень нечистоплотен,  быстро и тихо проговорил русский юноша.

В этот момент слуга появился в дверях.

 Что тебе надо?  спросил Холлидей.

Мужчина заулыбался и робко пробормотал:

 Хочу говорить хозяин.

Джеральд с любопытством наблюдал за этой сценой. Стоявший в дверях мужчина был красив, хорошо сложен, держался с достоинством, выглядел благородно и элегантно. И все же был наполовину дикарем, с глупым видом скалившим зубы. Холлидей вышел в коридор, чтобы поговорить с ним.

 Что?  послышался его голос.  Что? Что ты говоришь? Повтори. Как? Ты хочешь денег? Хочешь еще денег? Но зачем они тебе?  Араб что-то смущенно забормотал в ответ. Холлидей вернулся в комнату, тоже глупо улыбаясь.

 Он говорит, ему нужны деньги, чтобы купить нижнее белье. Может кто-нибудь дать мне шиллинг? Спасибо, шиллинга хватит, чтобы купить все необходимое.  Холлидей взял деньги, протянутые Джеральдом, и снова вышел в коридор, откуда донесся его голос:  Больше денег не требуй, ты и так получил вчера три шиллинга и шесть пенсов. Больше просить нельзя. Неси поскорее чай.

Джеральд огляделся. Обычная лондонская гостиная в доме, приобретенном вместе с обстановкой  разностильной, но не лишенной приятности. В ней находилось несколько деревянных скульптур с западных островов Тихого океана; необычный вид этих скульптур вызывал беспокойное чувство, в них было нечто от человеческих эмбрионов. Одна скульптура изображала сидящую в странной позе женщину с выпирающим животом, которая, похоже, испытывала сильную боль. Молодой русский объяснил, что она рожает, сжимая концы ремня, свисающего с плеч, и тем самым усиливая схватки. Искаженное, недоразвитое лицо женщины вновь вызвало у Джеральда представление о зародыше, мимика лица была очень выразительной, передавая впечатление от сильнейшего физического переживания, когда сознание отключается.

 Эти скульптуры довольно непристойны,  сказал Джеральд неодобрительно.

 Не знаю,  быстро пробормотал русский юноша.  Никогда не понимал значение слова «непристойность». Мне кажется, они очень хороши.

Джеральд отвернулся. В комнате висели также две современные картины, написанные в футуристической манере, стоял большой рояль. Завершала убранство вполне приличная мебель, обычная для сдаваемых лондонских домов.

Сняв шляпку и жакет, Минетта уселась на диван. Было очевидно, что она здесь давно своя, но сейчас чувствует себя не в своей тарелке, не совсем понимая свое положение. В настоящий момент она ощущала связь с Джеральдом, но не знала, как относятся к этому другие мужчины, и размышляла, как лучше вести себя в подобной ситуации. Она решила довести приключение до конца. Сейчас, в одиннадцать часов, отступать уже нельзя. Лицо ее пылало, словно в схватке, во взгляде были сомнение и одновременно сознание неизбежности происходящего.

Слуга принес чай, бутылку кюммеля и поставил поднос на столик перед диваном.

 Минетта, разлей чай,  попросил Холлидей.

Девушка не двинулась с места.

 Прошу тебя, разлей,  повторил просьбу Холлидей, предчувствуя недоброе.

 Теперь не то что раньше,  отозвалась она.  Я здесь не из-за тебя, а только потому, что меня пригласили другие.

 Дорогая Минетта, ты прекрасно знаешь, что сама себе хозяйка. Можешь пользоваться этой квартирой без всяких условий, я тебе много раз это говорил.

Ничего не ответив, она молча взяла чайник. Сидя вокруг столика, они пили чай. Девушка держалась спокойно и сдержанно, но Джеральд ощущал пробегавший между ними ток с такой силой, что перед этим отступали все условности. Его смущали ее молчание и сосредоточенность. Как к ней подступиться? И в то же время он чувствовал неизбежность грядущего, полностью доверяя этой магнетической связи. Его смущение было поверхностным: прежние представления об этикете были вытеснены; здесь каждый вел себя так, как ему хотелось, без оглядки на условности.

Беркин поднялся. Был почти час ночи.

 Пойду спать,  сказал он.  Джеральд, я позвоню тебе утром, или ты позвони мне сюда.

 Договорились,  ответил Джеральд, и Беркин вышел из комнаты.

После его ухода Холлидей, обращаясь к Джеральду, проговорил наигранно веселым голосом:

 Послушайте, почему бы вам не заночевать здесь? Оставайтесь!

 Но вы не можете приютить всех,  сказал Джеральд.

 Да нет, могу. Помимо моей здесь еще три спальни. Оставайтесь, прошу вас. Постели застелены  здесь всегда кто-нибудь остается, мне нравится, когда в доме много народу.

 Но теперь, когда приехал Руперт, свободны всего две комнаты,  произнесла Минетта холодным, враждебным голосом.

 Я знаю,  проговорил Холлидей все тем же странно веселым голосом.  И что с того? Есть еще студия

На его лице играла глупая улыбка, он говорил увлеченно, с непонятной решимостью.

 Мы с Джулиусом можем спать в одной комнате,  предложил русский своим тихим, но отчетливо звучащим голосом. Он и Холлидей дружили еще с Итона.

 Вам будет неудобно,  сказал Джеральд, поднимаясь и потягиваясь. Он подошел к одной из картин и стал ее рассматривать. Все его члены были словно под током, а напряженная спина с дремлющим внизу огнем напоминала спину тигра. Он гордился собой.

Минетта встала. Она пронзила Холлидея презрительным, уничтожающим взглядом, вызвавшим на лице молодого человека весьма дурацкую, довольную улыбку, и вышла из комнаты, сухо пожелав всем спокойной ночи.

Пока дверь за ней не закрылась, все молчали, потом Максим произнес своим благородным голосом:

 Все хорошо.

Он со значением посмотрел на Джеральда и повторил еще раз, спокойно кивнув:

 Все хорошо, у вас все в порядке.

Джеральд глядел на его гладкое, румяное, симпатичное лицо с необычными серьезными глазами, и ему казалось, что голос молодого русского, такой тихий и благородный, звучит не в воздухе, а в самой крови.

 Значит, все в порядке,  повторил Джеральд.

 Да! Да! Все хорошо,  подтвердил русский. Холлидей молча улыбался.

Неожиданно в дверях опять возникла Минетта, выражение ее детского личика было сердитым и враждебным.

 Я знаю, что вы хотите меня выставить,  послышался ее холодный, довольно звонкий голос.  Но мне наплевать. Мне все равно, хотите вы этого или нет.

Повернувшись, она вновь удалилась. Минетта переоделась в свободный халат из красного шелка, стянутый у талии, и казалась маленьким обиженным ребенком, который не мог не вызвать жалость. И все же Джеральд почувствовал, что ее взгляд сразу же отдал его во власть некой темной силы, и это его почти испугало.

Мужчины вновь закурили, перебрасываясь фразами.

Глава седьмая. Тотем

На следующее утро Джеральд встал поздно. Он хорошо выспался. Минетта все еще спала, похожая во сне на трогательного ребенка. Свернувшись калачиком, она выглядела такой маленькой и беззащитной, что кровь молодого человека вновь закипела от неутоленной страсти, жадной алчущей жалости. Он не сводил с нее глаз. Но было жалко ее будить. Подавив проснувшееся желание, Джеральд вышел из комнаты.

Из гостиной слышались голоса  Холлидей что-то говорил Либидникову. Подойдя к двери, Джеральд, обмотанный шелковым покрывалом приятного голубого цвета с фиолетовой каймой, заглянул внутрь.

К его удивлению, сидящие у камина молодые люди были совершенно голые. Холлидей поднял глаза, вид у него был вполне довольный.

 Доброе утро,  приветствовал он Джеральда.  Вам нужны полотенца?  Он вышел голый в коридор  белое тело выглядело особенно нелепо на фоне тяжелой мебели. Вскоре он вернулся с полотенцами и принял прежнее положение, усевшись на корточки перед камином.

 Вы любите ощущать тепло огня на своей коже?  спросил он.

 Это весьма приятно,  отозвался Джеральд.

 Как, должно быть, замечательно жить в климате, где можно ходить совсем без одежды,  сказал Холлидей.

 При условии, что там не водится ничего, что жалит или кусает,  уточнил Джеральд.

 Да, это серьезная помеха,  пробормотал Максим. Джеральд взглянул на юношу и с легким отвращением увидел в нем, голом и загорелом, довольно унизительное сходство с животным. Холлидей был совсем другим. Он был красив трагической, больной красотой, сумрачной и строгой. Красота мертвого Христа на руках у Богородицы. В такой красоте нет ничего животного, только трагизм страдания. Лишь теперь Джеральд заметил, как прекрасны карие глаза Холлидея с их добрым, застенчивым и все тем же трагическим выражением. Отблеск огня падал на его довольно сутулые плечи; он сидел сгорбившись у камина с восторженным лицом  пусть оно говорило о слабости и безволии, но в нем присутствовала особая трогательная красота.

 Вы ведь бывали в жарких странах, где люди ходят нагишом,  сказал Максим.

 Правда? И где?  воскликнул Холлидей.

 В Южной Америке, на Амазонке,  ответил Джеральд.

 Это замечательно! Жить, никогда не надевая на себя ничего из одежды,  как я мечтаю об этом! Будь такое возможно, я бы считал, что жизнь удалась.

 Неужели? Что до меня, я не вижу особенной разницы,  сказал Джеральд.

 Нет, это чудесно! Не сомневаюсь, что тогда жизнь изменилась бы полностью, стала бы совсем другой, изумительной.

 Но почему?  не понимал Джеральд.

 Ну, тогда можно было бы чувствовать вещи, а не только видеть. Ощущать телом дуновение ветра, осязать вещи вокруг, а не просто видеть. Уверен, жизнь так плоха, потому что мы перегружены зрительными образами,  мы не слышим, не чувствуем, не понимаем, мы только видим. Я думаю, это в корне неправильно.

 Да, ты прав, ты прав,  согласился русский.

Джеральд перевел на того взгляд, отметив красоту смуглого тела, обильно покрытого завитками черных волос, и конечности, похожие на гладкие стебли. Юноша был здоров и красив, отчего же тогда при взгляде на него возникало чувство стыда, отчего появлялось отвращение? Почему вид его тела был неприятен Джеральду, почему оно словно унижало его? Неужели от человеческого тела большего ждать нельзя? Как банально, подумал Джеральд.

В дверях возник Беркин в белой пижаме, с полотенцем через плечо, его волосы были мокрыми. У него был отчужденный вид, он производил какое-то нереальное впечатление.

 Если нужна ванная, она свободна,  сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он уже двинулся дальше, когда его окликнул Джеральд:

 Подожди, Руперт!

 Что?  Белая фигура снова появилась в дверях.

 Что ты думаешь об этой скульптуре? Я хотел бы знать,  спросил Джеральд.

Похожий на призрак Беркин подошел к вырезанной из дерева рожающей дикарке. Голое тело с выпяченным животом скрючилось в необычном положении, руки женщины сжимали поверх груди концы ремня.

 Это искусство,  сказал Беркин.

 Прекрасно, просто прекрасно,  прибавил русский.

Все подошли ближе к скульптуре. Глядя на эту группу, Джеральд видел золотистое от загара, похожее на некое водное растение тело русского; рослого Холлидея, красивого тяжелой, трагической красотой; и Беркина, на бледном лице которого не отражалось никаких эмоций. Испытывая непонятное волнение, Джеральд тоже поднял глаза и посмотрел на лицо деревянной скульптуры. И тут его сердце екнуло.

В сознание его ярко врезалось серое, с выступающей вперед челюстью лицо дикарки, угрюмое и напряженное в момент сильнейшего физического напряжения. Страшное лицо, опустошенное, осунувшееся, с которого боль стерла даже намек на мысль. Джеральд вдруг увидел в нем Минетту. Словно во сне, он узнал ее.

 Почему ты называешь это искусством?  спросил он, глубоко потрясенный и возмущенный.

 Скульптура правдива,  ответил Беркин.  Какие бы чувства она ни вызывала, скульптура предельно точно передает определенное состояние.

 Но ее не назовешь высоким искусством,  сказал Джеральд.

 Высокое искусство! До появления этой скульптуры прошли столетия, сотни столетий очень медленного эволюционного развития, это огромный прорыв в культуре своего рода.

 Какой еще культуре?  спросил Джеральд недоверчиво.

 Культуре, передающей чистое ощущение, культуре физического сознания, элементарного физического сознания, без участия разума, исключительно чувственной. И в этом своем качестве  совершенной.

Но Джеральд чувствовал себя оскорбленным. Ему хотелось сохранить некоторые иллюзии, некоторые понятия как своего рода одеяние, покров.

 Тебе нравятся аморальные вещи, Руперт,  сказал он,  те, что направлены против тебя.

 Я понимаю, но мне нравятся не только они,  ответил Беркин отходя.

После ванной Джеральд тоже вернулся в свою комнату голый. Дома он неукоснительно соблюдал все условности и потому, оказавшись на свободе, как сейчас, получал удовольствие, нарушая их. Идя по коридору с голубым шелковым покрывалом через плечо, он чувствовал себя бунтарем.

Минетту он застал еще в постели, она лежала неподвижно, и ее круглые голубые глаза были похожи на излучающие тоску стоячие озера. Джеральд видел эти мертвые бездонные озера ее глаз. Должно быть, она страдала. Ощущение ее смутной тоски оживило прежнее пламя, жгучую жалость, страсть, граничащую с жестокостью.

 Вижу, ты уже проснулась,  сказал он ей.

 Который час?  послышался тихий голос.

Казалось, она отхлынула, словно вода, увидев, что он приближается, и беспомощно зарылась в подушки. Ее взгляд изнасилованной рабыни, чье назначение в том, чтобы ее и дальше подвергали насилию, заставил его задрожать от острого, сладостного ощущения. В конце концов, здесь все решала его воля, женщина была всего лишь пассивным инструментом. Джеральд чувствовал в теле легкое покалывание. Но он знал, что должен уйти от нее, что им нужно расстаться по-хорошему.

Завтрак прошел тихо и благопристойно, все четверо мужчин после ванны блестели чистотой. Джеральд и русский и по внешнему виду, и по манерам были совершенно comme il faut[14]. Беркин выглядел бледным и болезненным, все его старания быть одетым не хуже Джеральда или Максима с треском провалились. Холлидей надел твидовый костюм, зеленую фланелевую рубашку и повязал что-то вроде галстука. Араб внес поднос с множеством тостов, выглядя  до смешного  точно так же, как и вчера вечером.

К концу завтрака объявилась Минетта, закутанная в алое шелковое покрывало, с блестящим ремешком на талии. Она немного приободрилась, но все еще была тиха и молчалива. Для нее было мучительно отвечать на вопросы. Ее лицо казалось маленькой изящной маской, печальной, несущей печать невольного страдания. Близился полдень. Джеральд поднялся, чтобы отправиться по своим делам. Он был рад отлучиться. Но на этом дело не кончилось. Вечером Джеральд встретился с ними вновь, они пообедали вместе, а потом он для всех, за исключением Беркина, заказал места за столиками в мюзик-холле.

Домой они вновь вернулись поздно, изрядно раскрасневшиеся от вина, как и предыдущим вечером. И вновь араб, который неизменно исчезал между десятью и двенадцатью часами, молча, с непроницаемым лицом, внес чай, согнувшись и двигаясь медленно и мягко, как леопард, и поставил поднос на стол. Его лицо по-прежнему казалось аристократическим, кожа имела сероватый оттенок; он был молод и красив. Однако, глядя на него, Беркин испытал легкую тошноту: серый цвет вызвал у него представление о трупном разложении, а якобы аристократическая непроницаемость слуги говорила всего лишь о животной глупости.

Назад Дальше