Во время прогулок с братом по обширному имению Юлиан не упускал случая поговорить о своем любимом учителе и о полученных от него духовных дарах или же комментировать противоречия между проповедью Евангелия и поведением христиан. Однако Галл, которого совершенно не трогали такого рода вопросы, только иронически усмехался и переводил разговор на соревнования и охоту. И тогда мудрый отрок снова замыкался в себе, будучи сам же постоянным своим слушателем самым доверительным. А иногда он вдруг снова впадал в дивный экстаз и забывался, глядя на солнце, так что казалось, будто он становится единым с дневным светилом, либо смотрел ночью на звездное небо, чувствуя, что пребывает совсем далеко от людей
Однажды в Макелл прибыл (во время одного из своих путешествий) священник, напоминавший своей внешностью эфиопа. Епископ Феофил Индиец, как называли его из-за смуглого цвета кожи, был широко известен в империи своей проповеднической деятельностью, во время которой посетил даже глубинные области Аравии и берега Красного моря. Пламенная проповедь христианского слова туземцам наряду с чудотворными лекарскими способностями (он даже воскресил некую иудейку) вызывали почтение к Феофилу и среди христиан, и среди язычников. Хотя Феофил был ревностным поборником Никейского символа, авторитет его среди арианского двора был огромен. Феофил потребовал от Констанция, который часто обращался к его советам, чтобы тот позволил ему высказывать свое мнение без каких-либо ограничений, и император согласился. Даже эгоцентрические характеры, которым нравится, чтобы другие взирали на них подобострастно, испытывают от возражения своего рода мазохистское наслаждение. Феофил неустанно напоминал императору о его прегрешениях, вызывая таким образом желание очиститься, которое зачастую толкало Констанция к совершению филантропических поступков. Между нежностью страстно любимой им императрицы и возражениями Феофила, ставшего вождем его совести, Констанций обретал если, действительно, обретал, некую внутреннюю уравновешенность. Поэтому вполне естественно, что визит Феофила в Макелл вызвал переполох среди священников и богословов. Епископ пожелал увидеть двоюродных братьев императора. Мальчики смотрели на него с испугом. Однако вскоре они осмелели: Феофил с нежностью опустил им на кудри свою ладонь и усмехался, слушая их вопросы. Феофил беседовал с епископом Георгием и наставниками юношей. Высказанное им мнение, что, поскольку Бог не даровал императору наследника, такового следовало выбрать среди его двоюродных братьев, произвело сильное впечатление. Естественно, что предпочтение было отдано старшему: Юлиан, как более склонный к учебе, мог продолжать свои занятия.
После отъезда епископа некоторое изменение в поведении окружающих, особенно по отношению к Галлу, заставило братьев призадуматься. Что за тайные распоряжения императора относительно их судеб привез в Макелл черный епископ? Не исключено, что непостоянный в решениях Констанций принял благоприятное для двоюродных братьев решение в какой-то то момент после посещения Феофила. Однако вскоре он снова вернулся к своей подозрительности. А братья к своим обычным занятиям: Галл к охоте за дичью и девушками из прислуги, Юлиан к постоянному времяпровождению в библиотеке за чтением Платона, Аристотеля, Феофраста, Порфирия, Ямвлиха, поскольку, уехав в двухмесячный отпуск, епископ Георгий оставил ему ключ от книгохранилища. Некоторое время спустя Георгий стал епископом Александрийским вместо Афанасия Великого, изгнанного арианином Констанцием. Оттуда Георгий часто присылал Юлиану книги.
Внезапно среди однообразной жизни с военной дисциплиной, словно удар грома, раздалась весть, что император прибудет (из Анкиры, где он находился по пути в Гиераполь) и остановится в Макелле. Братья встревожились. Что могло означать это внезапное посещение их заточения, в особенности после визита Феофила? Предвещало ли оно добро или же новые испытания? Разве необходимо императору приезжать самому, чтобы возвестить об этом? Обо всем этом братья спрашивали друг друга вполголоса. И хотя Юлиан безропотно переносил лишения, неизменно испытывая страх быть убитым, в ту ночь он не мог уснуть, мучимый кошмарами. Однако в какое-то мгновение голос разума возобладал и успокоил его: поскольку Мардоний учил Юлиана рассматривать всякое ограничение как внутреннюю нравственную закалку, какое значение могли иметь для него внешние события? Так он одолел тревогу.
На следующий день Макелл проснулся на заре от звуков рогов и конского топота императорской свиты. Известный своим благочестием император перво-наперво отправился на службу в церковь. Поскольку все знали о его увлечении физическими упражнениями, были организованы состязания и охота. В соседнем заповеднике император убивал медведей, львов и пантер. Во время многочисленных пиров два брата должны были показывать силу своего тела и ума. Император выслушал доклад об их поведении, поговорил с педагогами и пожелал увидеть их лично. Галл был уже в восторге от этого крепкого русого мужчины с могучей борцовской шеей, пользовавшегося славой великолепного бегуна и стрелка из лука. Юлиан, конечно же, в растерянности проявил разного рода неумение. Однако даже самую удачливую жизнь за ослепительным внешним блеском может омрачать некая скрытая драма. Скорее всего, невероятно, чтобы Юлиан догадался об этой драме. Скорее всего, что этот спокойный человек с розоватой кожей и мелодичным голосом, умевший скрывать чувства за холодной фамильярностью, не понравился ему.
После отъезда Констанция Макелл снова вернулся к своей однообразной жизни. В течение некоторого времени братья, встревожено глядя в глаза учителям, пытались разгадать, какое решение об их судьбе принял их всемогущий двоюродный брат. Однако однообразные дни не замедлили снова возвести вокруг них мощные стены спокойствия, а повседневная жизнь уменьшить напряженность
Глава вторая
В поисках Бога
Неизвестно, с каким впечатлением о своих двоюродных братьях уехал из Макелла Констанций. Должно быть, об открытом характере Галле он рассказывал императрице Евсевии с явной симпатией, тогда как Юлиан был скрытен, как и учил его Мардоний, и немногословен, и не вызвал интереса у императора.
И в какой-то момент частые восстания полководцев, которые, едва добившись популярности среди легионов благодаря своим подвигам, становились опасными для трона, заставили Констанция вспомнить о совете Феофила: чтобы получить верных помощников в деле управления империей, предпочтительнее обратиться за помощью к родственникам. Славившаяся добротой и благоразумием Евсевия, будучи постоянно опечалена отсутствием наследника, возможно, и указала мужу на Галла, следуя совету Феофила. Старшему из братьев было всего двадцать шесть лет. Судя по докладам осведомителей, у Констанция не было никаких оснований не доверять ему. И потому он решил вызвать обоих братьев в Константинополь.
В отличии от Галла, привыкшего к атмосфере двора еще до своего отъезда в Макелл, Юлиан чувствовал себя очень неуютно в этом мире соглядатаев и интриганов. Император, который не желал, чтобы он изучал науки, необходимые для занятия высших государственных должностей, или занимался атлетическими упражнения, закалявшими тело, весьма охотно предоставил двоюродному брату возможность заниматься философией. В то время Константинополь стал крупным центром духовной культуры с государственными школами, университетом, огромными библиотеками и мудрыми наставниками. Безразличный к соблазнам столицы (в которой звериные травли в цирках и конные ристания на ипподроме, пантомимы и выступления канатоходцев служили удовлетворению инстинктов толпы, напоминавших разнузданные нравы древнего Рима), Юлиан слушал лекции по риторике и грамматике, забываясь в огромной библиотеке с тысячами свитков, читая или наблюдая в тиши, как склонившиеся над пергаментом переписчики воспроизводят шедевры эллинского духа.
Констанций приставил к нему педагогом христианского софиста Гекеболия мрачную личность, с огромным мастерством поворачивавшего от христианства к язычеству и наоборот, в зависимости от господствовавшей идеологии. Повинуясь указу императора, этот сребролюбивый учитель старался (наряду с придворными) ограничить непокорную одаренность своего ученика, используя догматы христианской метафизики в том виде, как их выражали новые богословы. Учение же софистики Юлиан считал несоответствующим своему серьезному характеру, поскольку Гекеболий имел обыкновение использовать примеры с мелодраматическим концом вместо того, чтобы обращаться к современным событиям. Однако его учеба у лаконичного Никокла была весьма результативна. Этот мудрец, которого его знаменитый собрат Либаний, несмотря на их профессиональное соперничество прозвал «жрецом Справедливости», преподавал Юлиану критику текста, этимологию, грамматику и лексикографию, метрику, просодию, историю, географию и мифологию, а также искусство стихосложения, которым он не пренебрегал, будучи императором. Насколько богаче была эта духовная пища по сравнению с той, которую давали ему соглядатаи в Макелле! Поэтому впоследствии в «Воззвании к Совету и Народу Афинскому» Юлиан сетовал, что его оставили без образования.
Однако от наслаждения высокой словесностью и изучения риторики Юлиан время от времени испытывал пресыщение. Теперь его снедало желание причаститься к верованиям, которые дали бы ему объяснение мира несколько отличное от лицемерной нравственности официального христианства с его посмертными воздаяниями в раю или в аду, к верованиям, которые соответствовали бы его тайным чаяниям. Он жаждал, чтобы перед ним открылись более широкие горизонты, жаждал постичь во всем драматическом величии эту переходную эпоху религиозного синкретизма*, удерживавшего в равновесии многонациональное общество империи в ее попытках достичь психологической реорганизации и соответствия духу времени, свергнув с престолов старых идолов, не утверждая однако при этом веры возведением на престол новых идолов. В головокружительной смене божеств на пьедесталы, где возвышались некогда понятные и простоватые боги греков и римлян, эта эпоха возвела кумиры Анатолии, звереголовые божества египтян и ассирийцев, кошмарные фригийские образы, иранских духов, желая в своем маловерии распознать таинство жизни, в то время как христианство мобилизовало своих самых мощных апологетов, желая убедить эту эпоху, что жертвенник «неизвестному богу» был предназначен для его Бога. В определенный период солнцепоклонничество перса Зороастра, оказавшее влияние на евреев, познакомившихся с ним в изгнании, завладело бы ойкуменой, если бы христианство не успело занять его место, позаимствовав у него некоторые элементы своей метафизики. Опять-таки манихейской ереси удалось стать официальной религией Римской империи в годы ее борьбы со смертью. Очарованный познанным на Востоке богом света и приняв посвящение в его религию, Адриан воздвиг ему в Риме огромную статую на месте, где некогда возвышалась статуя Нерона близ Колизея, которая должна была символизировать его происхождение Aelius Adrianus. Константин Великий чеканил монеты с изображением Гелиоса и ввел у себя при дворе великолепие персидского церемониала. Кроме того, он, подобно Александру Македонскому, заимствовал персидский покрой официальных одеяний после завоевания царства Сасанидов любил носить «персидскую китару», «белоснежный хитон» и «персидский пояс». Даже само «движение иконоборчества», столь сильно распалявшее противоборствующие партии в VIII-IX веках, кроме религиозных и политических стимулов, было, как утверждают серьезные историки возрождением «безыконного» духа Востока, было заложено в аффектном фоне империи
При этом два основных соперника христианство и многобожие фанатично продолжали свой поединок, заимствуя появившиеся за столетие до этого столкновения аргументы друг против друга у Оригена (христиане) и Кельса (язычники). В одном лагере находились языческие софисты и философы Гимерий, Фемистий, Хрисанфий, Либаний, Евсевий, Максим, Эдесий, Приск и их ученики, обвинявшие христианскую религию в унижении человека созданным ею жалким космоидолом и искали выхода от душевной усталости в мистицизме. В другом лагере пребывали проповедники христианской морали Афанасий Великий, Проэресий, затем Августин, каппадокийцы Григорий Назианзин, Василий Великий, Григорий Нисский, великий Хризостом, Иероним, приписывавшие убожество своего времени язычеству и жизни земной, ждали избавления от прихода «Града Божьего» или же уходили отшельниками в Фиваидскую пустыню и в Азию. Однако, презирая действительность, т.е. саму жизнь с ее неотъемлемыми правами, и язычники и христиане способствовали появлению серьезных расколов в своих рядах. А потому взаимные отступничества были одними из наиболее частых недугов
Безопасность дорог, облегчавшая путешествия, предоставила языческим философам и софистам возможность основывать свои школы в крупных провинциальных центрах. В Афинах, Смирне, Эфесе, Пергаме, Прусе, Антиохи, Никомедии, Александрии, Газе, Берите и других местах выдающиеся учителя эллинства давали уроки в чисто предпринимательском духе с агентами, облегчавшими групповые передвижения учеников, и «зазывалами» для их рекламы. Так возникло следующее явление: если в середине IV века драматическое соперничество двух религий склонялось в пользу христианства, внешне эллинский дух переживал второй период расцвета в своем вековом развитии (третий последовал в XIV веке, а четвертый в XIX, утверждая тем самым его неистребимую жизнеспособность). Многочисленная молодежь, жаждущая знаний, собиралась вокруг светочей эллинского классицизма (независимо от своей склонности к христианству или многобожию), стремясь излечиться его свежей родниковой водой от сухости латинского образования. Эллинскому духу было суждено вскормить своих врагов! У Либания из Антиохи, который не соблаговолил выучить латинский язык, поскольку не мог научиться ничему оригинальному у лишенной свежести мысли Рима, была два ученика каппадокийцы великий Хризостом и Феодор Мопсуэстийский, а также другие видные клирики. Григорий и Василий учились в идолопоклоннических Афинах. Популяризатор Плотина Ямвлих из Апамеи на Оронте, согласно язычникам и христианам, был продолжателем Пифагора и Платона. В котомке и рясе Отцов Церкви киники того времени усматривали продолжение символа униженной жизни своего учителя Диогена. На развалинах древних храмов и из их остатков сооружали христианские базилики. Древнегреческая метрика звучала в гимнах православной литургии. На одном саркофаге IV века из Малой Азии, находящемся в Берлинском Музее, мы видим рельеф Христа в образе античного оратора! Церковь рукополагала на епископские кафедры преподавателей эллинского языка, не занимаясь скрупулезно выяснением вопроса об их вере. Языческие софисты воспитывали не только интеллигенцию, но также судей и высших чиновников. Причем иногда, в трудные часы они даже осмеливались напоминать императорам о необходимости исполнять свои обязанности. Константин Великий провозгласил при открытии церкви речь, которую составил для него языческий ритор Берхамий! Наконец, характерно, что в лагере язычников «партию либералов» представляли риторы, довольно вяло отстаивавшие своих богов, а в лагере христиан епископы, получившие эллинское образование, тогда как «партию консерваторов» представляли в лагере язычников философы, устремленные в славное прошлое, а в лагере христиан низший клир и фанатичные монахи