Он внимательно, но с каким-то скучным безразличием, разглядывал сочащийся темной жидкостью разрез.
— Это тело не выдерживает меня. — бесстрастно заключил он. — Я должен идти. Я вернусь вечером к вам домой и вы снабдите меня именем и местом нахождения обладателя рукописи. Не пытайтесь бежать. Теперь, когда я имею свободу, я найду вас повсеместно.
С этими словами, он также медленно и неуклюже застегнулся и, более не взглянув на меня, быстро вышел из магазина. Я уронил щипцы и заплакал. Не от страха, не от жалости к самому себе, а от безнадежности.
Но я знаю, что делать. Бежать не имеет смысла. Существо, растоптавшее время и надругавшееся над пространством не знает расстояний и не оставит поиска, ибо на мне его печать, и наша связь не может быть разорвана. Есть только одно средство бежать его охоты и погони.
Я немедленно запер магазин и поднялся наверх, в квартиру. У меня есть время до вечера, но я не могу терять ни минуты.
Я успею дописать это письмо и послать на твой специальный адрес. Я уничтожу все записные книжки, сотру все адреса в компьютере, сожгу все свои рукописи, фотографии, негативы, недавние телефонные счета с перечнем номеров. Я не хочу, чтобы кто-либо пострадал. Я не хочу, чтобы по длинной цепочке имён, адресов, телефонов, он добрался бы до тебя, до всех остальных и до рукописи.
Потом я сделаю то, что должен был сделать двадцать лет назад. Тогда я просто не сумел осознать, не смог, не успел. Да, ты был прав, я — трус. Но, поверь мне…. хотя бы теперь, когда мне уже нет нужды выгораживать и обелять себя. Тогда я просто не знал, какая пропасть, какая катастрофа ожидала всех нас.
У меня всё ещё хранится, с тех самых дней, тщательно смазанная маслом, завёрнутая в старые тряпки, беретта. Та беретта, что была так никчёмна и не смогла спасти Мишель. Теперь она остановит хотя бы меня. Я не выдержу пыток. Я не перенесу боли и страха. Он всё равно убьёт меня, ибо я никогда не соглашусь присоединиться к нему, перешагнуть эту черту между смыслом жизни и вечной ненавистью. Равно как не смогу жить в бесконечном унижении, распластанным у его ног.
След рукописи должен быть стёрт с пыльной мостовой нашего мира.
Прости меня. Я надеюсь, что Мишель простит меня.
Abiit, excessit, evasit, erupit…
Я аккуратно cложил прочитанные страницы в стопочку и поместил на краешке начальственного стола. Стол был завален пронумерованными и проштампованными папками, министерскими циркулярами старыми номерами Дейли Телеграф и прочим кабинетным хламом.
По всей видимости, Смедли-Кёртис ожидал от меня самой незамедлительной реакции. Будучи человеком скупым на эмоции, я предпочёл воздержаться от каких-либо реакций. Даже самых замедлительных. Право первого голоса должно предоставляться начальству. Но не из административного почтения, а от моей традиционной раннеутренней потребности в тишине и от острого нежелания размышлять вслух. Покой кабинета нарушал только шум движения с Виктории Хай Стрит, проникавший даже через тройной пуленепробиваемый фиброгласс.
Эдвард Смедли-Кёртис — в широких кругах сокращаемый до «Смеда» — занимал заоблачную должность Главного Суперинтенданта Нового Скотланд-Ярда, к которой вдобавок прилагалась позиция одного из трёх руководителей Подразделения Убийств. Подразделение, созданное ещё в викторианском 1878 году, с недавнего времени попало под ведение новосформированной структуры — Специального Криминального Директората, объединившей в одно оперативное целое разрозненные уголовные отделы Ярда.
Занимая менее стратосферически важную должность Главного Инспектора и начальника одной из девяти скотланд-ярдовских Групп Расследования Убийств, я напрямую подчинялся Смедли-Кёртису уже на протяжении десяти лет. Первые несколько лет после универститета я проработал рядовым следователем в одной из таких групп под началом Смеда. Отношения у нас были нормальные — профессионально-холодные, но моими результатами будущий Главный Суперинтендант был доволен. Пойдя на повышение, Смед неожиданно начал выделять меня из прочих рядовых работников: рекомендация в Академию, ответственные назначения, поощрения, командировки с целью повышения квалификации и на совместные операции с иностранными службами. Когда же, волею Госсекретаря по Внутренним Делам, был сформирован Директорат, со всеми вытекающими отсюда перестановками, Смед добился, чтобы меня назначили начальником одной из групп. Так, в возрасте тридцати пяти лет, Колин Джеймс Дорф, ваш покорный слуга, оказался самым молодым в истории Скотланд Ярда Главным Инспектором. Не будучи ещё отполированным крутыми горками и опасными поворотами, я пытался работать с полной отдачей, чтобы оправдать высочайшее доверие, ибо начальственное внимание и покровительство воспринимать как должное ещё не научился.
Смед в итоге не выдержал и первым нарушил затянувшуюся паузу:
— Впечатления? Комментарии? Выводы?
— Можно задать вопрос? — я покосился на распечатку. — Моего французского почти хватило на то, чтобы прочесть письмо. Но правильно ли я понимаю этот латинский гранд-финал — «абиит, эксессит, эвасит, эрупит» — как что-то связанное с бегством?
— «Исчез, бежал, избежал, растворился», — Смед закончил классическое отделение Кембриджа, как и подобает человеку с аристократически звучащей двойной фамилией, вследствие чего свободно изъяснялся на латыни. Внешность Смеда не соответствовала ни фамилии, ни классическому образованию: низкий рост, прогрессирующее ожирение, круглое, полное лицо, рыжеватая буйная шевелюра, ярко синие глаза — полное отсутствие декаданса и аристократической гнильцы. Йоркширский фермер. Кровь с молоком.
Смед иногда шутил на этот счёт: «Посмотрите на Дорфа: высокий брюнет, удлинённое, вечно хмурое лицо, пронзительность взгляда, скупая элегантность манер…» — ладно, про элегантность манер я прибавил от себя — «… короче, субъект породистый и утонченный. А ведь это у меня генеалогическое древо в милю длиной, а Дорф — из немецких крестьян. У него грязь под ногтями должна быть генетической… Но если нас рядом поставить, подумают, что я у него в чистильщиках обуви состою…» Я на подобные тирады не реагировал и только загадочно улыбался. Тем более, что предки мои действительно эмигрировали в Великобританию в конце девятнадцатого века откуда-то из прусской глухомани.
Я тактично вздохнул и посмотрел на часы.
— Колин, я понимаю, что вы давно не были в отпуске: текущие дела, документооборот и так далее… Но это именно тот самый случай, когда я могу рассчитывать только на вас. — Смед наклонился и заговорщически подмигнул: — Ваши текущие дела я передам Вилсону. Или Риордану. Нежелающие найдутся. Но на этом новом расследовании мне нужны именно вы. Хотя бы потому, что вы историк по образованию. И бегло говорите по-французски! — Смед откинулся на спинку стула, с вызовом глядя мне прямо в глаза.
Я пожал плечами.
— Письмо я, конечно, прочёл. С большим трудом. Хотя без словаря, что удивительно. Но какое значение в этой ситуации может иметь диплом по средневековой истории?
Смед молчал, загадочно улыбался и барабанил пальцами по зелёной с золотой каймой кожаной обивке старомодного стола. Мяч находился на моей половине поля. Тему следовало развивать.
— Предположим, что вы меня заинтриговали. Предположим, я брошу все текущие расследования на другие группы, что несомненно добавит мне популярности. Но я не улавливаю самой сути поручения. А именно, что за расследование вы хотите на меня повесить? Судя по этому письму, речь идёт о самоубийстве или попытке самоубийства. Автор — определённо глубоко больной человек. С обширными делюзиями, причиной которых являются какие-то сильные переживания, имевшие место двадцать лет назад.
Смед явно получал несколько извращённое удовольствие от этой беседы.
— Что конкретно вы относите к делюзиям? — спросил он, вальяжно растянувшись в кресле.
Я развёл руками.
— Конкретно?… Конкретно к делюзиям я отношу видения мёртвых пакистанцев-зомби с распоротыми животами. Отождествление нескольких человек разного возраста и пола с неким загадочным персонажем из прошлого. Что ещё…. Печать, по которой силы зла находят автора письма. Моё заключение — галлюцинации и суицидальные наклонности. Да… и ещё комплекс вины. Я имею в виду его постоянные извинения по поводу чьей-то гибели.
Смед явно не был впечатлён моими психоаналитическими способностями.
— Колин, вы не Оливер Сакс. Описанные вами экспонаты только в художественной литературе ходят на свободе и доживают до пятидесяти лет. Самоубийца, который написал это письмо, — Ричард Арлингтон — никогда не страдал психическими расстройствами. Мы уже запросили и его лечащего врача, и архивы национальной системы здоровья. Помимо этого, вспомните его собственные слова. Как уж там… — Смед полистал распечатку: — «Да, я мог потерять рассудок. Это не исключено.» И вот тут: «Наверное, я действительно схожу с ума.» Душевнобольные люди такой самокритикой не отличаются.
— Вялотекущую шизофрению иногда не замечают годами. Я, конечно, не специалист. А что говорят члены семьи?
— Холостяк. Сирота. Братьев, сестёр нет. Двоюродные братья, хотя и видели его редко, но никаких отклонений не замечали.
— Странно. Судя по всему, это довольно запущенный случай, — заметил я. — В своих галлюцинациях Арлингтон уверен. Непоколебимо. Все эти комментарии касательно потери рассудка… Причем не по поводу собственных видений, а в результате какой-то кошмарной депресии.
— Согласен. — кивнул Смед. — Арлингтон не сомневался в своих галлюцинациях, ибо таковые галлюцинациями скорее всего не были.
Я снова вздохнул.
— Знаете, Эдвард, у меня полно работы. А вы со мной играете в игры. Вы хотите меня убедить, что автор этого бреда действительно видел хирургически декорированных пакистанских зомби посреди бела дня в Мэйфер? Пожалуйста. Прикажете? Я поверю. Но вы только что подтвердили, что это самоубийство. На эту тему вероятно имеется вердикт коронера. И в этом случае ни мне, ни кому либо из Ярда незачем на это терять время.
Смедли-Кёртис привык к чисто поверхностному соблюдению субординации с моей стороны. Подобные резкие заявления он встречал ядовитым, как ему казалось, сарказмом.
— И правда. Это я так, от невыносимого безделья вытащил вас к себе спозаранку. Нет, друг мой… Ситуация гораздо сложнее, чем вы предполагаете. Когда я впервые прочитал это письмо, у меня возникли такие же точно подозрения, что и у вас. Разница только в том, что я уже знал, с чем мы имеем дело. В связи с чем вчера мне пришлось обойтись без ланча. И не потому, Колин, что я фигуру берегу. Посмотрите сперва на фотографии, сделанные в квартире Арлингтона.
Смед покопался в папке и выбросил на стол один за другим несколько снимков. Сфотографированная с нескольких ракурсов комната была завалена книгами: книги были везде — на столе, на полу, на креслах, даже на телевизоре. Большинство из них были старинными томами, истрёпанными, отмеченными временем, но в остальном ничем не повреждёнными. От некоторых же остались только корешки: страницы были нещадно выдраны.
Помимо книжного беспорядка, что-то в комнате было тревожно не так. При более внимательном рассмотрении я обнаружил, что причинило мне беспокойство. На мебели, на зеркалах, на всех поверхностях, включая книги, лежал толстый слой чёрной, жирной пыли, похожей на тяжёлый металлический порошок. Я понял, что это за пыль только когда увидел фотографию камина. Камин был забит полуобгоревшей бумагой, углями и ещё каким-то обугленными материалом. Это был настоящий огромный, старинный камин, отапливаемый дровами. Только в этот раз Арлингтон топил его книгами.