Теплым сентябрьским днем на коктебельском пляже, как раз напротив знаменитого
дома Волошина, два гражданина принимали солнечные ванны. Накануне шел дождь, и
это, вероятно, распугало отдыхающих - почти никто не пришел в этот час на берег
насладиться прелестями "бархатного" сезона. Лишь неподалеку от пустынного в этот
час пирса какие-то дамы играли огромным надувным мячом да несколько чудаков из
съехавшихся в Коктебель литераторов восседали в шезлонгах, лениво поглядывая на
черную глыбу Карадага. Итак, вокруг никого не было, и двое отдыхающих могли без
всяких помех с удобством расположиться на большой подстилке под лучами крымского
солнца. Точнее, на самой подстилке сидел один - высокий, необыкновенно тощий
мужчина лет пятидесяти, совершенный альбинос, скрывавшийся от солнца под большой
белой пальмой, накинув для верности на плечи махровое полотенце. Второй -
среднего роста крепыш - сидел прямо на гальке, подставляя горячим лучам
загорелые почти дочерна плечи и грудь. Пожилой альбинос дымил "Казбеком", его
молодой спутник, похоже, напротив, не переносил табачного дыма, стараясь
отодвинуться подальше от медленно поднимавшихся в безоблачное небо сизых
никотиновых колец.
Они беседовали. Тот, что постарше, говорил быстро, горячо, его сосед отвечал не
торопясь, взвешивая слова и делая перед каждой репликой не менее чем минутную
паузу. Будь рядом кто - либо посторонний, он неизбежно обратил бы внимание на
одну странность: крепыш, явный славянин с сильными, немного грубоватыми чертами
широкого русского лица, отчего-то отзывался на имя Арвид. Его белокурый сосед,
говоривший с заметным акцентом, да и по виду весьма напоминавший эстонца или
финна, в свою очередь, не возражал, когда собеседник именовал его Василием
Ксенофонтовичем. Впрочем, это была не единственная странность беседы, которую
двое отдыхающих вели в погожий сентябрьский день года от Рождества Христова
1937-го, от начала же Великой Смуты, 20-го...
- Я вижу, Арвид, вам не нравится Коктебель, - альбинос подкрепил свое
умозаключение мощной затяжкой, на миг окутавшись целым облаком табачного дыма.
Тот, кого называли Арвидом, медлил с ответом, лениво подбрасывая на ладони
мелкие камешки. Похоже, вопрос заставил его крепко задуматься.
- Уверен, вы предпочитаете Ниццу.
Сделав такой вывод, альбинос отчего-то дернулся, сбросив махровое полотенце на
подстилку. Впрочем, он тут же поспешил восстановить порядок, водворив его на
розовые, не принимавшие загара плечи.
- Ницца? - крепыш медленно поднял голову и оглядел окрестности так, словно видел
их в первый раз. - В Ницце неплохо, Василий Ксенофонтович...
Он вновь замолчал, затем неожиданно добавил:
- Но здесь тоже хорошо...
Альбинос вновь дернулся, поддержал спадавшее с плеч полотенце и тщательно
загасил окурок.
- А мне показалось, что вам здесь скучно. Вы даже на Карадаг не смотрите.
- Я туда смотрю, - Арвид повел крепким подбородком в сторону противоположного
конца бухты, где тянулась цепь невысоких гор, закрывавшая вид на близкую
Феодосию.
Василий Ксенофонтович поглядел в указанном направлении и пожал плечами, вновь
чуть было не лишившись полотенца:
- Ну, я вас не понимаю! По сравнению с Карадагом...
- По-моему, это очевидно, - тема, похоже настолько увлекла крепыша, что он не
замедлил с ответом. - Карадаг - он слишком лакированный какой-то. А там - в этих
серых холмах - там что-то есть... Тускула...
Странное слово прервало на минуту беззаботный разговор. Альбинос покачал головой
и ответил совсем другим тоном - серьезным, даже суровым:
- Да, похоже.
.. Во всяком случае, если верить фотографиям. Только там холмы
черные...
- Да, черные...
Арвид еще раз взглянул на далекие горы, и по его бесстрастному лицу скользнула
легкая, еле заметная усмешка. Его собеседник тоже усмехнулся, но уже широко и
беззаботно, и мотнул головой:
- И все-таки, Арвид, вы не правы. Карадаг - это не лакированная картинка.
Недаром гражданин Волошин не мог без него жить. А у покойного, я вам скажу, было
чутье...
Арвид наконец оглянулся и соизволил бросить беглый взгляд на Черную гору:
- Может быть... Вы с ним, с Волошиным, здесь познакомились?
Василий Ксенофонтович охотно кивнул и вновь улыбнулся, словно это воспоминание
доставило ему явное удовольствие.
- Именно здесь. Как раз десять лет назад. Я пришел к нему с тетрадкой стихов...
Так сказать, к мэтру.
- Сами писали?
Вопрос, явно не очень почтительный, заставил альбиноса возмущенно взмахнуть
рукой, но тон, которым он отреагировал, был совсем иным спокойным и
наставительным:
- Естественно, сам... Арвид, дорогой, такие, как Волошин, - это вам не одуревшие
от ненависти беглые врангелевцы. Поймите, это был интеллектуал, умница! С такими
можно работать только в полную силу! Я писал эти стихи два месяца. Он же должен
был мне поверить! Такие мастера чувствуют неискренность за версту!
- Тогда не понимаю, - крепыш чуть дернул щекой и недобро сощурился. - Чтоб
Волошин вам поверил, вы должны были писать слезливые триалеты по поводу погибшей
матушки-России, или что он там еще любил оплакивать?.. А вы говорите -
неискренность...
- Да нет же! - Василий Ксенофонтович даже привстал. От волнения акцент в его
речи стал более заметен, и даже вновь упавшее с плеч полотенце оставило
альбиноса равнодушным:
- Если бы я, дорогой Арвид, написал что-либо подобное, он бы понял! Нет, я писал
о том, во что верил, - иначе нам с ним говорить было бы не о чем!
- Интересно, о чем? О мировой коммуне? О Красной Армии?
- Да! Я верил в это! И он тоже мне поверил! Таким, как он, важно не содержание,
а искренность, поймите! Арвид, там, где вы бываете, вам еще придется беседовать
с такими, как Волошин. Не ошибитесь! Их не провести, это вам не генерал Тургул и
не атаман Семенов. Говорите только правду или молчите! Волошину понравились мои
стихи, он даже предложил кое-что отправить в какой-то журнал...
- Но это не входило в план операции, - вновь криво усмехнулся крепыш.
- Да, это не входило в план операции. Но главное - он мне поверил. А дальше все
было достаточно просто...
- Почему же его не взяли?
- Из оперативных соображений, - Василий Ксенофонтович наконец-то вспомнил об
упавшем полотенце и заботливо водрузил его на место:
- Сам он был, в общем, уже не опасен. А вот вокруг него увивались некоторые
весьма любопытные личности. Впрочем, проживи он еще годик, ему бы вспомнили кое-
что. Хотя бы стихи о крымской чистке...
Усмешка исчезла с лица Арвида, губы сжались в узкую полоску, он медленно покачал
головой:
- Да, помню... Но ведь он писал правду? Ведь это было?
- Было... - ответ прозвучал глухо, словно отдаленное эхо.
- Говорят, тогда погибло больше сотни тысяч... Поверили в амнистию... Или это
было нужно революции?
- Это было нужно революции... - вновь прозвучало негромкое эхо.
Разговор вновь прервался. Арвид по-прежнему смотрел на пологие склоны серых
холмов. Василий Ксенофонтович курил, то и дело бросая на своего молодого
собеседника короткий внимательный взгляд.
- Как вам японцы? - вопрос прозвучал неожиданно, но крепыш даже не стал
отвечать, ограничившись легким движением плеч, что должно было, вероятно,
означать что-то вроде "ничего особенного".