Третье, пересмотренное издание перевода.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В апреле 1840 года я выпустил в свет первый номер нового еженедельника,
ценой в три пенса, под названием "Часы мистера Хамфри". Предполагалось,что
в этом еженедельнике будут печататься не только рассказы, очерки, эссеи,но
и большой роман с продолжением, которое должноследоватьнеизномерав
номер, а так, как это представится возможным и нужным длязадуманногомною
издания.
Первая глава этого романа появилась в четвертом выпуске "Часовмистера
Хамфри",когдаяужеубедилсявтом,наскольконеуместнатакая
беспорядочность в повременной печати и когдачитатели,какмнеказалось,
полностью разделили мое мнение. Я приступил к работе над большимроманомс
великим удовольствием и полагаю, что с не меньшим удовольствием егоприняли
и читатели. Будучи связан ранее взятыми на себя обязательствами, отрывающими
меня от этой работы, я постарался как можно скорее избавитьсяотвсяческих
помех и, достигнув этого, с тех пор до окончания "Лавки древностей"помещал
ее главу за главой в каждом очередном выпуске.
Когда роман был закончен, я решил освободить его от не имеющихкнему
никакого касательства ассоциацийипромежуточногоматериалаиизъялте
страницы "Часов мистера Хамфри", которые печатались вперемежку с ним. И вот,
подобнонеоконченномурассказуоненастнойночиинотариусев
"Сентиментальном путешествии"*, они перешли всобственностьчемоданщикаи
маслодела. Признаюсь, мне очень нехотелосьснабжатьпредставителейэтих
почтенных ремеселначальнымистраницамиоставленногомноюзамысла,где
мистерХамфриописываетсамогосебяисвойобразжизни.Сейчася
притворяюсь, будто вспоминаю обэтомсфилософскимспокойствием,како
событиях давно минувших, но тем неменееперомоечутьзаметнодрожит,
выводя эти слова на бумаге. Впрочем, дело сделано, исделаноправильно,и
"Часы мистера Хамфри" в первоначальном их виде, сгинув с белого света, стали
одной из тех книг, которым цены нет, потому что их не прочитаешь ни за какие
деньги, чего, как известно, нельзя сказать о других книгах.
Что касается самого романа, то я не собираюсьраспространятьсяонем
здесь. Множество друзей, которых он подарил мне, множествосердец,которые
он ко мне привлек, когда они были полны глубоко личногогоря,придаютему
ценность в моих глазах, далекую от общего Значенияиуходящуюкорнями"в
иные пределы".*
Скажу здесь только, что, работая над "Лавкой древностей", явсевремя
старалсяокружитьодинокуюдевочкустранными,гротескными,новсеже
правдоподобными фигурами и собирал вокруг невинноголичика,вокругчистых
помыслов маленькой Нелл галерею персонажей столь же причудливых истольже
несовместимых с ней, как те мрачные предметы, которые толпятся у ее постели,
когда будущее ее лишь намечается.
Мистер Хамфри (до того, как онпосвятилсебяремеслучемоданщикаи
маслодела) должен был стать рассказчиком этойистории.Нопосколькуяс
самого начала задумал роман так, чтобы впоследствии выпустить егоотдельной
книжкой, кончина мистера Хамфри не потребовала никаких изменений.
В связи с "маленькой Нелл" у меня есть одно грустное, но вызывающеево
мне чувство гордости воспоминание. Странствования ее еще не подошли к концу,
когда в одном литературном журнале появился эссей,главнойтемойкоторого
была она, ивнемтаквдумчиво,таккрасноречиво,стакойнежностью
говорилось о ней самой и о ее призрачных спутниках, что с моей стороныбыло
бы полной бесчувственностью, если бы при чтении его я не испыталрадостии
какой-то особой бодрости духа. Долгие годы спустя, познакомившись сТомасом
Гудом* и видя, как болезнь медленно сводит его, полного мужества, вмогилу,
я узнал, что он-то и был автором того Эссея.
ГЛАВА I
Хоть я и старик*, мне приятнее всего гулять позднимвечером.Летомв
деревне я часто выхожу спозаранку и часамиброжупополямипроселочным
дорогам или исчезаю из дому сразу на несколько дней, а тоинедель;нов
городе мне почти не случается бывать на улицераньшенаступлениятемноты,
хоть я, благодаренье богу, как и всякое живое существо, люблюсолнцеине
могу не чувствовать, сколько радости оно проливает на землю.
Я пристрастился к этим поздним прогулкам как-тонезаметнодлясамого
себя - отчасти из-за своего телесногонедостатка,аотчастипотому,что
темнота больше располагаеткразмышлениямонравахиделахтех,кого
встречаешь на улицах. Ослепительный блеск и сутолока полдня неспособствуют
такому бесцельному занятию. Беглый взгляд на лицо,промелькнувшеевсвете
уличного фонаря или перед окном лавки,подчасоткрываетмнебольше,чем
встреча днем, а к тому же, говоря по правде, ночь в этом смысле добреедня,
которому свойственно грубо ибезвсякогосожаленияразрушатьнашиедва
возникшие иллюзии.
Вечное хождение взад и вперед, неугомонныйшум,нестихающеенина
минуту шарканье подошв, способноесгладитьиотшлифоватьсамыйнеровный
булыжник, как терпят все это обитатели узких улочек?Представьтебольного,
который лежит у себя дома где-нибудь в приходе св. Мартина* и, изнемогаяот
страданий,всеженевольно(словновыполняязаданныйурок)старается
отличить по звуку шаги ребенка от шагов взрослого, жалкие опорки нищенкиот
сапожек щеголя, бесцельное шатанье с угла на угол от деловой походки,вялое
ковылянье бродяги от бойкой поступи искателя приключений.Представьтесебе
гул и грохот, которые режут его слух, - непрестанныйпотокжизни,катящий
волну за волной сквозь его тревожные сны, словно он осужден извекаввек
лежать на шумном кладбище - лежать мертвым, но слышать всеэтобезвсякой
надежды на покой.
А сколько пешеходов тянется в обе стороны по мостам - во всякомслучае
по тем, где не взимают сборов! Останавливаясь погожимвечеромупарапета,
одни из них рассеянно смотрят на воду с неясноймыслью,чтодалеко-далеко
отсюда эта река течет между зелеными берегами, мало-помалу разливаясь вширь,
и, наконец, впадает в необъятное,безбрежноеморе;другие,снявсплеч
тяжелую ношу, глядят вниз и думают: какоесчастьепровестивсюжизньна
ленивой, неповоротливой барже, посасывая трубочку да подремывая на брезенте,
прокаленном горячими лучами солнца; а третьи - те, кто во многомотличени
от первых и от вторых, те, ктонесетнаплечахношу,несравненноболее
тяжкую, - вспоминают, как давным-давно им приходилось то ли слышать,толи
читать, что из всех способов самоубийства самый простой и легкий - броситься
в воду.