Светлой и горькой
памяти дочерей
моих Лидии и
Ирины.
Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!
Н. В. Гоголь.
Часть первая. СОЛДАТ ЛЕЧИТСЯ
Четырнадцатого сентября одна тысячадевятьсотсорок четвертого года я
убил человека. Немца. Фашиста. На войне.
Случилосьэтонавосточномсклоне Дуклинского перевала,вПольше.
Наблюдательныйпунктартиллерийскогодивизиона,вовзводеуправления
которого я, сменив по ранениям несколько военных профессий, воевал связистом
переднего края, располагался наопушке довольно-таки дремучего и дикого для
Европысосновоголеса, стекавшего с большой горык плешинкаммалоуродных
полей,накоторыхоставаласьнеубраннойтолькокартошка,свеклаи,
проломаннаяветром,тряпичноболтала жухлымилохмотьямикукуруза суже
обломанными початками, местамичерно и плешисто выгоревшая от зажигательных
бомб и снарядов.
Гора,подле которой мы стали, была так высока и крутоподъемна, что лес
ределквершине ее, под самым небомвершинабылаивовсе голая,скалы
напоминали нам, поскольку попали мыв древнюю страну,развалины старинного
замка, к вымоинам и щелямкоторого там и сям прицепилиськорнями деревца и
боязно, скрытноросли в тени и заветрии, заморенные, кривые, вроде бы всего
-- ветра, бурь и даже самих себя -- боящиеся.
Склонгоры,спускаясьотгольцов,раскатившийсяпонизу громадными
замшелыми каменьями, какбысдавилоподольегоры, и поэтомуоподолью,
цепляясь за камнии коренья, путаясьвглушине смородины, лещины и всякой
древеснойитравянойдури,выклюнувшись из камней ключом, бежала в овраг
речка,ичемдальшеона бежала,темрезвей, полноводнейиговорливей
становилась.
За речкой, на ближнем поле,половина которого уже освобождена и зелено
светилась отавой, покропленнойповсюду капельками шишечек белого и розового
клевера, в самой серединебыл сметаносевшийи тронутый чернью на прогибе
стог, из которого торчалидве остро обрубленные жерди. Вторая половина поля
былався впочти уже пониклойкартофельнойботве, гдеподсолнушкой, где
ястребинкой взбодренная и по меже густо сорящими лохмами осота.
Сделав крутой разворот коврагу,чтобыл справаотнаблюдательного
пункта, речка рушилась в глубину, вгущу дурмана, разросшегося и непролазно
сплетенногов нем. Словно угорелая, речка с шумом вылетала из тьмы к полям,
угодливо виляла меж холмовиустремлялась к деревне, что была за полемсо
стогомихолмом,накоторомонвысилсяипросыхалответров,его
продуваемых.
Деревушкузахолмомнамбыловидноплохо --лишь несколько крыш,
несколько деревьев,востренькийшпиль костела да кладбище на дальнем конце
селенья, все туже речку,сделавшуюещеодно колено и побежавшую,можно
сказать,назад, ккакому-то хмурому,по-сибирскитемномухутору,тесом
крытому, изтолстых бревенрубленному, пристройками,амбарами и банями по
задам и огородам обсыпанному. Там уже много чего сгорело и еще что-то вяло и
сонно дымилось, наносило оттуда гарью и смолевым чадом.
В хутор ночьювошла наша пехота, но сельцо впереди нас надобылоеще
отбивать, сколькотам противника,чегоон думает--воевать дальшеили
отходить подобру-поздорову, -- никто пока не знал.
Наши части окапывались под горой, по опушке леса, заречкой, метрах от
нас в двухстах шевелилась на поле пехота и делала вид, что тоже окапывается,
на самом же деле пехотинцы ходили в лес за сухими сучьями и варили на пылких
костерках да жралиот пуза картошку. В деревянномхутореещеутром в два
голоса, до самогонеба оглашая лес, взревели и с мучительным стоном умолкли
свиньи.Пехотинцывыслали туда дозорипоживились свежатиной.Наши тоже
хотелибыло отрядитьна подмогу пехоте двух-трехчеловек -- был тут у нас
один сЖитомирщиныи говорил,что лучше егониктонасветесоломой не
осмолит хрюшку, только спортит. Но не выгорело.
Обстановкабыланеясная.После тогокак понашемунаблюдательному
пункту из села,из-за холма,довольно-такигустои пристрелянно попужали
разика два минометами и потом начали поливать из пулеметов, а когда пули, да
ещеразрывные,идут по лесу,ударяютсявстволы, тоэто уж сдаетсяза
сплошной огоньикошмар,обстановкасделаласьнепросто сложной, нои
тревожной.
Унас всесразузаработали дружнее,пошлив глубь земли быстрее, к
пехотепобежалпо склону поля офицер с пистолетом врукеи всекостры с
картошкой распинал,разок-другой привесилсапогом кому-то изподчиненных,
заставляя заливать огни. До нас доносило: "Раздолбаи! Размундяи! Раз...", ну
итому подобное,привычное нашемубрату, если ондавно пребывает на поле
брани.
Мы подзакопались, подаликонецсвязипехоте, послали туда связиста с
аппаратом.Онсообщил,чтосплошьтутдядьки,сталобыть,по
западно-украинским селам подметенные вояки, чтоони,нажравшиськартошек,
спят кто где икомандир ротывесьиспсиховался, зная,какое ненадежное у
него войско, так мы чтоб были настороже и в боевой готовности.