Лето перемен - Мортинсен Кей 3 стр.


На самом деле Джон все больше терялся. Никто, ни один человек в жизни не вел себя с ним таким образом. Сильные мужчины сникали и превращались в жалко лепечущих младенцев, когда на них падал повелительный взор темно-серых очей молодого лорда, а уж документы. — Их с него не требовали даже в аэропортах.

Тем временем синеглазая нахалка внимательно и подозрительно изучала фотокарточку на правах. Несколько раз она бросала быстрый, но проницательный взор на оригинал, а, в конце концов, даже поковыряла фотографию ногтем (розовый миндаль с перламутровым отливом!), желая удостовериться, что пластиковый слой не нарушен. А потом она его удивила. На прелестном личике ясно выразились ужас, недоверие и еще что-то. Видимо, именно так смотрели предки лорда Февершема на привидения, проплывающие под потолком Февершем-Мэнор.

— Этого не может, быть!

— Чего именно?

— Вы же мертвый!

Несмотря на явную абсурдность этого заявления, Джон едва не предложил девице потрогать его, к счастью, вовремя опомнившись. К чему могло привести ее прикосновение, страшно и подумать. В его-то состоянии!

Как странно, подумал другой, внутренний Джон Леконсфилд. Как удивительно и невероятно, что мир все еще цветет и благоухает, что красота иных женщин способна свести с ума, что кровь все еще горяча.

Она прекрасна, эта непонятная и незнакомая ему женщина с глазами цвета грозы. Она восхитительна, но надо возвращаться на землю.

— Это вам Марго сказала? Что я умер? И давно со мной случилась эта неприятность?

— Прошлым летом.

Он с изумлением заметил, что у нее дрожат руки.

— Марго… она позвонила и сказала, что поживет в лондонском доме, потому что вы… ее муж, то если… то есть вы… умерли! Поэтому она и Джеки…

— Марго соврала. Я жив. Сами видите.

Она видела, видела, но все равно не отводила от него изумленного и испуганного взгляда. Потом она отвела глаза и всхлипнула. Это вышло неожиданно и трогательно, Джон едва не кинулся утешать незнакомку, но в этот момент она сама все разъяснила.

— Если бы я только знала… если бы могла предположить, что можно ТАКОЕ наврать, я бы… Я бы вам позвонила, когда… О Господи, но вы ведь… Вы знаете, что Марго…

— Умерла? Да, знаю.

Джон нетерпеливым взмахом руки словно отмел все соболезнования, которые она собиралась произнести, и это ее явно шокировало. Плевать! Сейчас важно не это.

— Я хочу знать, где мой сын. Я хочу его видеть немедленно!

Пантера мгновенно вернулась.

— Чушь!

— ЧТО. ВЫ. СКАЗАЛИ?

— Я сказала Ч-У-Ш-Ь. Это невозможно.

Она гордо откинула голову назад, водопад черных локонов едва ли не искры вокруг рассыпал, а на пол упали несколько завядших цветков маргаритки. Нимфа, черт бы ее побрал! Наглая нимфа, с которой того и гляди свалится халат.

Девушка уперла руки в бедра. Великолепные, надо сказать, бедра. В другое время и при других обстоятельствах Джон сказал бы, что это бедра его мечты, но сейчас дела были поважнее.

— И почему же это невозможно? Теперь она смотрела на него, как на нечто ползающее и ядовитое, а также, несомненно, отвратительное.

— Потому что! Потому что вы не можете! Я вам не позволю, понятно?

Темно-серые глаза лорда сузились и живо напомнили о вороненой стали, битве при Азенкуре и Гастингсе, а также о праве лордов казнить своих вассалов безо всякого суда.

— Это почему же?

— Потому что он… потому что он спит!!!

Вероника замерла, ожидая взрыва. Она понятия не имела, что эти дерзкие слова музыкой отозвались в ушах Джона Леконсфилда.

Джеки спит. Его мальчик спит в кроватке и видит сны. Он спит, маленький человечек, потому что все дети в это время спят!

Жесткое лицо разгладилось, словно по мановению волшебной палочки, и Вероника с изумлением увидела, как страшные глаза прикрылись, а по надменному лицу расплылась блаженная улыбка. Удивительно его, это лицо, украсившая.

Философы утверждают, что счастье недолговечно, а покой нам только снится. Уже через миг Джон Леконсфилд решительно вцепился в дверной косяк и начал вновь настаивать на своем.

— Неважно, спит он или бодрствует! Я хочу его видеть. Я имею на это право, он мой сын! Вы меня остановить не вправе и не в силах! Открывайте дверь.

Последнее требование несколько запоздало, потому что дверь и так была открыта, но Вероника не собиралась сдаваться вот так, без борьбы.

— Не открою! То есть, не пущу! Мне… Я… Мне надо одеться!

— Это я заметил. Вы вообще-то в порядке? Мне показалось, я слышал звук падения.

— Правильно, это я и упала! И кто хочешь упал бы. Вы назвали себя, а я была уверена, что вы мертвы. В любой книжке написано, что при таких известиях девушки должны падать в обморок. Я и упала.

Джон рассматривал ее с откровенным интересом, и Вероника нервно запахнула халат на груди, правда, это мало помогло молодому лорду. Воображение работало вовсю, инстинкты бушевали, гормоны тоже.

Внезапно ой поднес руку ко лбу. Голова закружилась — слишком много событий и потрясений за сегодняшний день. Да и возбуждение…

Целый год он не был с женщиной. Не просто не был. Он не хотел женщину. Совсем. Начисто. Сама мысль о плотском наслаждении казалась кощунственной. Мысли лорда Февершема были заняты только его маленьким сыном.

Он тряхнул головой и постарался говорить как можно более иронично.

— Значит, это моя вина? Что ж, приношу свои извинения.

В ответ синеглазая полыхнула нa него таким взглядом, что он залюбовался. Как она хороша, это уму непостижимо.

— Извинения принимаю. Если вы подождете; пока я пойду и переоденусь…

— Вы что, издеваетесь? Впустите меня немедленно!

— Подождете!

— Черта с два! Я что, должен ходить по лестничной площадке, как тигр в клетке, пока вы соизволите напялить…

— Придержите язык для начала. А потом походите по лестничной площадке. Я не могу рисковать. Пока я буду переодеваться, вы можете ворваться к Джеки и похитить ero!

— Похитить? Вы ненормальная? Зачем мне похищать то, что и так принадлежит мне!

— Джеки не вещь. А я здесь для того, чтобы защитить его.

— От его собственного отца?

— Да!!!

Голос девушки внезапно надломился, она судорожно схватилась за горло рукой.

— Послушайте… мистер Леконсфилд, вы… вы должны подождать. Я обещаю, это будет недолго. Я не копуша, одеваюсь очень быстро. Я действительно не могу рисковать… Вы должны знать кое-что…

Джон почувствовал, как ярость ослепляет его новым приступом.

— Что?! Что еще я должен знать, ад вас побери? Вы вообще-то кто такая?

Она недоуменно посмотрела на него и тихо ответила:

— Я Вероника. Вероника Картер. Сестра Маргарет. Меня тоже удочерили, как и ее. Мы вместе выросли, а теперь… теперь Джеки на моем попечении. Побудьте здесь, пожалуйста.

С этими словами она быстро закрыла дверь. Последнее, что видел ошарашенный Джон, было: буря черных локонов, распахнувшийся от резкого движения халат, стройные длинные ноги.

Он остался перед закрытой дверью.

Секунду спустя он уже колотил в эту дверь кулаком.

— Вероника! Немедленно вернитесь и откройте дверь!

Все напрасно. Это вам не няня, не нанятая гувернантка, дорожащая своим местом, это самостоятельная женщина, облеченная правом и обязанностями по отношению к его сыну и своему, как ни крути, племяннику. К тому же она безбожно хороша. Безбожно!!!

Нянька Нэн наверняка сказала бы, что она ведьма.

В висках у Джона неожиданно запульсировала кровь, он прислонился к прохладной стене, прикрыл глаза.

Джеки здесь, в доме, он мирно спит, это самое главное. А красота Вероники Картер… Что ж, красоту можно пережить. Просто он слишком давно не задумывался о женщинах.

Спокойствие, только спокойствие. Что изменят пять, десять минут, даже пусть час под этой дверью, что они значат после года черного отчаяния, года тоски, безнадежной и черной, как самая черная ночь… Просто подождать — и Джеки окажется в его объятиях.

Он решил отвлечься, подумать о чем-нибудь другом, но в этот момент в голову ему полезли совершенно неуместные мысли. Вероника Картер, ее прекрасное тело, ее потрясающие волосы, невозможные глаза… Она должна быть чертовски страстной. Пылкой, страстной и нежной. Эти губы созданы для поцелуев.

Бабник вы, милорд! Что это лезет вам в голову?

Сколько нужно среднестатистической женщине, чтобы переодеться? Час? Два?

Все! Успокойся и не думай о ней. Думай только о том, что через несколько часов ты вместе со своим сыном вернешься в родной дом, в старый добрый Февершем-Мэнор, знавший много разных событий, переживший не одну семейную бурю, но еще не видевший самого счастливого отца на свете.

Лорда Февершема младшего, Джона Леконсфилда, эсквайра.

Вероника трясущимися руками застегивала джинсы. Пришлось сесть, потому что ноги тоже ходили ходуном.

Никогда в жизни она не видела настолько разгневанного мужчину. Нет, когда-то ее шеф швырнул на пол папку с ее эскизами, затопал ногами и даже стукнул один раз по столу. Но это был Бобби Фишер, близорукий и крайне интеллигентный человек, поэтому уже через пару секунд он лепетал извинения, ползал по полу, собирая эскизы и стараясь не задеть ушибленную об стол руку — удар пришелся на превосходный стальной дырокол.

Папа тоже один раз орал. Всего один раз, когда Вероника ушла к подруге и засиделась там допоздна, не соизволив позвонить домой.

Кто еще? Все, больше никто. Но все это в сравнение не шло с гневом Джона Леконсфилда. Его можно было сравнить только с вулканом в момент извержения. Вероника прикусила губу, пытаясь не разреветься в голос. Совершенно очевидно, что Джон Леконсфилд не кивнет и не уйдет, услышав, что Вероника не добирается отдавать ему сына. Он не из таких. В излишней сентиментальности его заподозрить нельзя.

От мысли, что она может потерять Джеки, слезы подобрались совсем близко. Такого Вероника не могла представить даже в страшном сне. Она только сейчас поняла до конца, как много значит для нее упрямый козлик, маленький барашек, птичка-щебетун, ее племянник, которого она уже считает своим сыном.

Он стал центром ее космоса, маленький Джеки, она позволила себе отдать свое сердце этому ангелу, и теперь разлука с ним убьет ее. Но ведь и он сам будет страдать?!

Господи, что же делать? Джон его отец, это неоспоримый факт. Еще он чертовски богат и влиятелен, это еще более неоспоримый факт. — Сама Вероника, строго говоря, совершенно посторонний человек для Джеки, это третий, тоже вполне неоспоримый факт.

Однако фактом является и то, что малыш едва начал отходить от страшного потрясения. Он потерял свою мать, пусть глупцы считают, что он слишком мал, чтобы помнить это, но Вероника совершенно точно знала, что это нанесло мальчику огромную душевную травму. И вот теперь, появляется его отец, человек жесткий, суровый, возможно; злой, забирает Джеки, разлучает ею с Вероникой, к которой мальчик уже привязался… Это немыслимо. Невозможно. Неправильно.

Голова раскалывалась — и от боли, и от громадного количества вопросов. Вернемся к началу. Почему Марго солгала? Почему сказала, что Джон умер? Выходит, она сбежала? Если так, то почему она сбежала? Каким же монстром был в семейной жизни Джон Леконсфилд, если даже неукротимая Марго Картер не выдержала? Она считала его женоненавистником. Может, он ее бил?

Назад Дальше