Гете и его «Фауст»
1
Имя крупнейшего немецкого поэта Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832) принадле-жит к лучшим именам, которыми гордится человечество.
Великий национальный поэт, пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей земле –
так расценивают Гете все немцы, искренне стремящиеся к созданию единой, демократической, миролюбивой Гер-мании.
Гете, бесспорно, одно из наиболее сложных явлений в истории немецкой литературы. Позиция, занятая им в борьбе двух культур – а они неизбежно
содержатся в «общенацио-нальной» культуре любого разделенного на классы общества, – не свободна от глубоких противоречий. Идеологи реакционного
лагеря тенденциозно выбирали и выбирают из ог-ромного литературного наследия поэта отдельные цитаты, с помощью которых они стара-ются
провозгласить Гете мистиком, агностиком, даже «противником национального объе-динения немцев».
Но эти наветы не могут, конечно, поколебать достоинства и прочной славы поэта.
Когда б не солнечным был глаз,
Как солнце мог бы он увидеть, –
сказал когда-то Гете. Глаза современного передового человечества достаточно «сол-нечны», чтобы различить «солнечную» природу творчества Гете,
прогрессивную сущность той идеи, которая одушевляет его бессмертную драматическую поэму.
Упрочивший свое всемирное значение созданием «Фауста», Гете меньше всего – «ав-тор одной книги». Да это и не мирилось бы с основной чертой его
личности – ее порази-тельной универсальностью.
Крупнейший западноевропейский лирик, в чьих стихах немецкая поэзия впервые заговорила на непринужденном языке простых и сильных человеческих
чувств, Гете вместе с тем автор широко известных баллад («Лесной царь», «Коринфская невеста» и др.), драм и эпических поэм и, наконец,
замечательный романист, проникновенно отобразивший в «Страданиях юного Вертера», в «Вильгельме Мейстере», в «Поэзии и правде» духовную жизнь
целого ряда поколений немецкого народа.
Однако и столь разнообразно богатой литературной деятельностью не исчерпывается значение Гете. «Гете представляет, быть может, единственный в
истории человеческой мыс-ли пример сочетания в одном человеке великого поэта, глубокого мыслителя и выдающего-ся ученого», – писал о нем К. А.
Тимирязев. В сферу исследований и научных интересов Гете вошли геология и минералогия, оптика и ботаника, зоология, анатомия и остеология; и в
каждой из этих областей естествознания он развивал столь же самостоятельную новатор-скую деятельность, как в поэзии.
В такой универсальности Гете большинство его биографов хотели видеть только забо-ту «великого олимпийца» о всестороннем гармоническом развитии
собственной личности. Но Гете не был таким «олимпийцем», равнодушным к нуждам и чаяниям простого народа. Иначе как с этим совмещались бы такие
высказывания поэта, как: «Падения тронов и царств меня не трогают; сожженный крестьянский двор – вот истинная трагедия», или слова Фауста из
знаменитой сцены «У ворот»:
А в отдаленье на поляне
В деревне пляшут мужики.
Как человек, я с ними весь:
Я вправе быть им только здесь.
Обращение Гете к различнейшим литературным жанрам и научным дисциплинам тес-нейшим образом связано с его горячим желанием разрешить на основе
все более обширного опыта постоянно занимавший его вопрос: как должен жить человек, ревнуя о высшей цели? Не успокоенность, а борьбу, упорные
поиски истины всеми доступными путями и способа-ми – вот что на деле означала универсальность Гете.
Занимаясь естествознанием, вступая, по
выражению поэта, «в молчаливое общение с безграничной, неслышно говорящей приро-дой», пытливо вникая в ее «открытые тайны», Гете твердо надеялся
постигнуть заодно и «тайну» (то есть законы) исторического бытия человечества.
Другое дело, что путь, которым шел Гете в поисках «высшей правды», не был прямым путем. «Кто ищет – вынужден блуждать», – сказано в «Прологе на
небе», которым открыва-ется «Фауст». Гете не мог не «блуждать» – не ошибаться, не давать порою неверных оценок важнейшим событиям века и
движущим силам всемирно-исторического процесса – уже по-тому, что вся его деятельность протекала в чрезвычайно неблагоприятной исторической об-
становке, в условиях убогой немецкой действительности конца XVIII – начала XIX века.
В отличие от своего русского современника и былого однокашника по Лейпцигскому университету А. Н. Радищева, философски обобщившего опыт
крестьянских восстаний, ко-торыми была так богата история России XVIII века, Гете должен был считаться с беспер-спективностью народной революции
в тогдашней Германии. Ему пришлось «существовать в жизненной среде, которую он должен был презирать, и все же быть прикованным к ней как к
единственной, в которой он мог действовать…» .
Отсюда ущербные стороны в мировоззрении Гете; отсюда двойственность, присущая его творчеству и его личности. «…Гете в своих произведениях двояко
относится к немецко-му обществу своего времени, – писал Ф. Энгельс. – То… он восстает против него, как Гец, Прометей и Фауст, осыпает его
горькими насмешками Мефистофеля. То он, напротив, сближается с ним, «приноравливается» к нему… защищает его от напирающего на него ис-
торического движения… в нем постоянно происходит борьба между гениальным поэтом, которому убожество окружающей его среды внушало отвращение, и
осмотрительным сы-ном франкфуртского патриция, достопочтенным веймарским тайным советником, который видит себя вынужденным заключать с этим
убожеством перемирие и приспосабливаться к нему. Так, Гете то колоссально велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, прези-рающий мир
гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер. И Гете был не в силах победить немецкое убожество; напротив, оно побеждает его; и эта
победа убожества над величайшим немцем является лучшим доказательством того, что «изнутри» его вообще нельзя победить» .
Но Гете, конечно, не был бы Гете, не был бы «величайшим немцем», если б ему порою не удавалось одерживать славные победы над окружавшим его
немецким убожеством, если бы в иных случаях он все же не умел возвышаться над своей средой, борясь за лучшую жизнь и лучшие идеалы:
Человеком был я в мире,
Это значит – был борцом! –
говорил о себе поэт на склоне своей жизни.
Юношей – вслед за Лессингом и в тесном сотрудничестве со своими товарищами по литературному течению «бури и натиска» – он восставал на
захолустное немецкое общест-во, гремел против «неправой власти» в «Прометее» (1774), в своих мятежных одах, в «Геце фон Берлихингене» (1773),
этом «драматическом восхвалении памяти революционера», как определил его Ф. Энгельс.
Призыв к возобновлению немецких революционных традиций XVI века, когда «у не-мецких крестьян и плебеев зарождались идеи и планы, которые
достаточно часто приводят в содрогание и ужас их потомков» , к насильственному упразднению феодальной раздробленности Германии (тогда
насчитывавшей более трехсот самостоятельных княжеств) и к созданию единого централизованного немецкого государства – таковы политические
тенденции драматического первенца Гете, этой поистине национальной исторической драмы.