Судя по всему, мое житье‑бытье час от часа становилось все
нестерпимее
Г.Я. К. Гриммельсгаузен, «Симплициссимус»
Было раннее утро конца ноября. Телефон зазвонил в тот самый момент,
когда «Алдан» в очередной раз завис. В последнее время, после
одушевления, работать с машиной стало совсем трудно. Я со вздохом
щелкнул «волшебным рубильником» — выключателем питания, и подошел к
телефону. «Алдан» за моей спиной недовольно загудел и выплюнул из
считывающего устройства стопку перфокарт.
— Не хулигань, на всю ночь обесточу, — пригрозил я. И, прежде чем
взять трубку, опасливо покосился на эбонитовую трубку телефона, где
тянулся длинный ряд белых пластиковых кнопок. Слава богу, вторая
справа была нажата, и это означало, что мой новенький телефон
принимает звонки только от начальства — от А‑Януса и У‑Януса, да
Саваофа Бааловича. Впрочем, зачем гадать?
— Привалов слушает, — поднимая трубку, сказал я. Очень хорошим
голосом, серьезным, уверенным, и в то же время усталым. Сотрудника,
отвечающего таким голосом, никак нельзя послать на подшефную овощную
базу, или потребовать сдачи квартального отчета об экономии
электроэнергии, перфокарт и писчей бумаги
— Что ты бормочешь, Сашка! — заорали мне в ухо так сильно, что на
мгновение я оглох. — рнеев говорит. Слышишь?
— А ага — выдавил я, отставляя трубку на расстояние вытянутой руки.
— Ты где? У Ж‑жиана?
— В машинном зале! — еще сильнее гаркнул из трубки грубиян Корнеев. ‑
Уши мой!
На мгновение мне показалось, что из трубки показались Витькины губы.
— Дуй ко мне! — продолжил разговор Корнеев.
В трубке часто забикало. Я с грустью посмотрел на «Алдан» — машина
перезагрузилась, и сейчас тестировала системы. Работать хотелось
неимоверно. Что это Корнеев делает в машинном? И как сумел
дозвониться? Я скосил глаза на телефон, потом, по наитию, на провод.
Телефон был выключен из розетки. Сам ведь его выключил утром, чтобы не
мешали писать программу.
— Ну, Корнеев, ну, зараза — с возмущением сказал я. — Дуй в
машинный
Я с мстительным удовольствием подул в микрофон.
— Привалов! Как человека прошу! — ответила мне трубка.
— Иду‑иду, — печально сказал я, и отошел к «Алдану». К Витькиным
выходкам я привык давно, но почему он так упрямо считает свою работу
важной, а мою — ерундой? На мониторе «Алдана» тем временем мелькали
зеленые строчки:
Триггеры норма.
Реле норма.
Лампы электронные норма.
Микросхема норма.
Бессмертная душа порядок!
Проверка печатающего устройства
Печатающим устройством «Алдану» служила электрическая пишущая
машинка, с виду обычная, но снабженная виртуальным набором литер.
Благодаря этой маленькой модернизации она могла печатать на семидесяти
девяти языках шестнадцатью цветами, а также рисовать графики и бланки
требований на красящую ленту. Сейчас машинка тарахтела, отбивая на
бумаге буквы — от «А» до непроизносимых согласных языка мыонг. В конце
она выдала «Сашка, будь челове », после чего замерла с приподнятой
литерой «К». «Алдан» снова завис.
Обесточив машину, я вышел из лаборатории. Ну, Корнеев! Даже в «Алдан»
залез! «Будь чело » Я остановился, как громом пораженный. Если уж
грубиян Корнеев просит помочь — значит, дело серьезное! Мысленно
приказав кнопке вызова лифта нажаться, я бросился по коридору
Молоденького домового, уныло оттирающего паркет зубной щеткой, я не
заметил до самого момента спотыкания. Отдраенный паркет метнулся мне
навстречу, я отчаянно попытался левитировать, но в спешке перепутал
направление полета. Когда я наконец‑то пришел в себя, на лбу имелся
прообраз будущей шишки, а заклинание левитации упрямо прижимало меня к
полу, пытаясь доставить к центру Земли. Ошибись я с заклинанием на
улице, так бы скорее всего и получилось. Но в институте, на мое
счастье, и полы, и стены, и потолки были заговорены опытными магами, и
моим дилетантским попыткам не поддавались. Я перекрестился, что
отменяло действие заклинания, сел на корточки и потер лоб. Домовой,
забившийся поначалу в угол, осмелел и подошел поближе. Длинные, не по
росту, хлопчатобумажные штаны унылого буро‑зеленого цвета волочились
за ним по полу. Широкий ремень из кожзаменителя съехал вниз. Латунные
пуговицы были нечищены, одна болталась на ниточке.
— Жив? — шмыгая носом и утираясь рукавом, спросил домовой.
— Жив, — машинально ответил я, не обращая внимания на панибратский
тон домового. А тот добродушно улыбнулся и добавил:
— Дубль
— Какой дубль? — уже опомнившись, спросил я. Происходящее становилось
интересным. Домовые слыли существами робкими, забитыми, в разговоры
вступали неохотно. Только самые старые и смелые из них, вроде тех, что
прислуживали Кристобалю Хозевичу, были способны иногда на осмысленную,
но крайне уклончивую беседу.